შუაღამისა

უძილობისა

შუაღამისას ისევ გაღვიძებული, განათებულ ქვაფენილიან ქუჩაზე ჩემ გერმანულ დოგ ”ფინიგანთან” ერთად გამოსული, ვდგავარ, დადუმებულ გარემოს ვუსმენ და იმ დროს ვიხსენებ, დამშეული და მაწანწალა ძაღლების ხროვა რომ იარებოდა აქ და მხოლოდ ეზოში რომ შეგვეძლო ღამით სიარული…

სპექტაკლისათვის ”ცეკვა მკვდრებით”

ციკლიდან: ”ჩაშლილი პროექტები”

მიხო მოსულიშვილი

სინოპსისი ორმოქმედებიანი პიესისათვის

ცეკვა მკვდრებით

მოქმედი პირნი:

1. დევი – ქმარი. აჭიმებს ატკაცუნებს.

2. ბოა – ცოლი. საბალეტო პუანტებით დაბაკუნობს.

3. ტატუ – სხვა ქმარი. კრიალოსნის მარცვლებს არაკუნებს.

4. ლილი – სხვა ცოლი. ვერცხლის მონეტებივით მძივები უჩხრიალებს.

5. პატრონი – რომელიღაც ძალოვანი უწყების გენერალი. უხმაუროდ დადის.

მოქმედების დრო – დღევანდელობა

დეკორაცია – გზისპირა სასტუმროს ინტერიერი

ჟანრი – კომიკური თრილერი

პიესაში თექვსმეტი სურათი და ხუთი მოქმედი გმირი იქნება.

მოქმედება წარმოებს კავკასიონის მთებში, ერთ-ერთი გზისპირა კურორტის სასტუმროში. ამ სასტუმროს ერთ ნახევარს ფლობს ერთი წყვილი ცოლ-ქმარი (დევი-ბოა), ხოლო მეორე ნახევარს კი – მეორე წყვილი ცოლ-ქმარი (ტატუ-ლილი). თუმცა ეს სასტუმრო უკვე ერთი შემადგენელი რგოლი გამხდარა საზღვრის გასწვრივ არსებული ასეთივე დაწესებულებების იმ ჯაჭვისა, სადაც ერთ ტომარა ფქვილში ერთ გრამ ჰეროინს იძლევიან და რომელსაც ერთი მაღალჩინოსანი მოხელე (პატრონი) აკონტროლებს თავისი მარჯვენა ხელის (სიკო-ტორპედო, რომელიც არ ჩანს სცენაზე) მეშვეობით.

სასტუმროს წინ, გზაზე დგას პატრონი და სპეციალური მოსასმენით აყურადებს დევი-ლილისა და ტატუ-ბოას ლაპარაკს. მერე შედის სასტუმროში, სადაც მოწყობილია გოლფის მცირე მოედანი. სცენაზე შემოდიან დევი – გოლფის დიდი მოყვარული და მხატვარი ლილი, რომლებიც მშივრები არიან, რადგან სასტუმროს კლიენტი აღარ ჰყავს.

მაგრამ, როგორც ბოლოს გაირკვევა, მარჯვენა ხელს, ანუ სიკო-ტორპედოს ამ დაწესებულების ხელში ჩაგდება და თავისი ნათესავების დაყენება უნდა, ამიტომ კანონიერი მფლობელების მოსაშორებლად დოლარებით გამოტენილ ჩემოდანს გზაზე დააგდებს, რომ შინ დაბრუნებულმა ტატუმ და ბოამ აღმოაჩინონ იგი.

ტკიცინა ასდოლარიანებით გამოვსებული ჩემოდანი ისე გაახარებს და დააბნევს ამ ორ წყვილს, რომ ერთი ცოლი (ლილი) სხვა ცოლს (ბოა) მოკლავს, ხოლო მეორე ქმარი (დევი) კი სხვა ქმარს (ტატუ).

დანაშაულის კვალის დასაფარავად მკვდრებს მანქანაში ჩასვამენ და უფსკრულში გადააგდებენ – ვითომ საყვარლები იყვნენ და ფულიანი ჩემოდნით რომ გარბოდნენ, მაშინ გადავარდნენ.

გადარჩენილები (დევი და ლილი) მალე შეუღლდებიან კიდეც, მაგრამ ერთ მშვენიერ დღეს გამჭრიახი პატრონი ესტუმრებათ, დეტალურად აღუდგენს ჩადენილი დანაშაულის სურათს და აუხსნის, რომ ჩემოდანში ყალბი ფული იყო და სწორედ ამ ყალბი ფულის გამო მათ ჩაიდინეს საზარელი მკველეობა. და თუკი უნდათ, რომ ამ საქმეს მსვლელობა არ მიეცეს, ამიტომ უნდა მოკლან პატრონის მარჯვენა ხელი (სიკო-ტორპედო, რომელიც არ ჩანს სცენაზე). მოკლედ, ამ საცოდავ დედამიწაზე უკვე ჩადენილ დანაშაულს ახალი დანაშაული თავისთავად ემატება.

რა კარგია, რომ დევისა და ლილის ადგილზე ჩვენ არ ვართო! – უხარიათ საიქიოში მოხვედრილ ტატუსა და ბოას, სადაც სამეჯლისო ცეკვებში და სოლფეჯიოში ვარჯიშობენ.

აი, ასეთი გახლავთ მოკლედ მოთხრობილი პიესის შინაარსი, რომლის მიღმაც თეატრი ხედავს ერთ-ერთი ძირითადი მცნების “არა კაც ჰკლა” თეატრალური ამოკითხვისა და საზოგადოებისადმი წარდგენის ორიგინალურ შესაძლებლობას, რითაც ის შეძლებს დაუპირისპირდეს საზოგადოებაში გამეფებულ ძალის კულტს, კრიმინალური ავტორიტეტებისადმი ბრმა მორჩილებას.

ეს პიესა ჟანრობრივად იქნება კომიკური ტრილერი, და თანაც ტრილერი შავი იუმორით. ამ ჟანრის ნაწარმოებები ქართულ სცენაზე ჯერ თითქმის არ განხორციელებულა და მაყურებლისთვის ეს იმთავითვე უკვე ჟანრობრივი სიახლე იქნება. ეს იქნება თეატრალური ბუფონადა, ანუ პოსტმოდერნული ჟონგლიორობა ხასიათებით, რომელიც მოხმობილია კაცობრიობის მითოლოგიური ცნობიერების სამოთხიდან. და აქ იცეკვებს ყველა – უილიამ შექსპირიდან ბობ მარლიმდე!

დიალოგები კი – მეტი სისხარტისთვის, ხანდახან მოკაზმული იქნება თავისებური ”უცხო სუნელით” – დიალოგი-მორევი, დიალოგი-თავდაყირა, დიალოგი-პარალელურად და ასე შემდეგ).

ამ კომიკური თრილერის დადგმა იდეოლოგიურადაც გახლავთ გამართლებული – ჩვენი დღევანდელი საზოგადოებისთვის დამახასიათებელ მკვლელობებზე იუმორით მოყოლილი ამბავი უფრო ადვილი აღსაქმელი იქნება თითქმის ყველა ფენისათვის და ამ ყველაფრის ფონზე იმის თქმასაც მოვახერხებთ, თუ რა გამოუსწორებელ შედეგებს იწვევს კაენის ცოდვით სულის დამძიმება.

მაგრამ ამ ყველაფრის უკან უფრო მნიშვნელოვანი რამის თქმაც იქნება მოსახერხებელი – როგორც ცნობილია, ჩვენმა საზოგადოებამ მთელი გასული საუკუნის გამნავლობაში იცხოვრა ძალისადმი თაყვანისცემით, კრიმინალური ავტორიტეტებისადმი უსიტყვო მორჩილებით და ამ მოვლენების შედეგებს დღეს ვიმკით – ალბათ, შეხსენება არ სჭირდება იმას, თუ რა საზარელი მკვლელობების ტალღამ გადაუარა თბილისის სკოლებს. ჩვენ გვგონია, რომ პირველ რიგში სწორედ თეატრმა უნდა აიმაღლოს ხმა ამ ამაზრზენი დანაშაულის წინააღმდეგ და თანაც სწორედ რომ მსუბუქი ფორმით ილაპარაკოს, თავისთვის ხელმისაწვდომი საშუალებებით, რათა მოიცვას ჩვენი საზოგადოების რაც შეიძლება ფართო სპექტრი.

ინფორმაცია განმცხადებლის და შემსრულებლის შესახებ

თეატრი ”სახიობა” წარმოგიდგენთ ახალ თეატრალურ პროექტს
“ცეკვა მკვდრებით”

ორმოქმედებიანი თრილერი (კომიკური ელემენტებით), ხუთი მოქმედი პირი.

პროექტის აღწერა

ქართულ თეატრალურ სივრცეში საკმაოდ მწირადაა წარმოდგენილი ისეთი თანამედროვე ჟანრი, როგორიც თრილერია. მსჯელობის საგანია, მაგრამ ნებისმიერ კლასიკურ ნაწარმოებში შეგვიძლია აღმოვაჩინოთ თრილერისა თუ დეტექტივის ჟანრული ელემენტები. გარკვეული თვალსაზრისით შექსპირის ჰამლეტი ზემოაღნიშნული ჟანრების სინთეზსა და იმავდროულად ჟანრული კანონების მსხვრევაზეა აგებული – არც არის გასაკვირი, შექსპირი, გარდა იმისა, რომ დრამატურგია, ფილოსოფოსიც არის და დიდი პოეტიც…
ხოლო ქართული დრამატურგიის ორგანული თვისება – ყველა, თუმდაც უმძიმესი ტრაგიკული შინაარსის მოვლენის კომიკურ პრიზმაში გატარება, – ის ნაცადი ხერხია, რომლითაც პროექტის შემქმნელები შეეცდებიან გააქტიურონ მაყურებლის ყურადღება ურთულეს მენტალურ პრობლემაზე – კრიმინალური ცნობიერების საკუთარ თავში არმოჩენასა და აღმოფხრვაზე.

თეატრი ”სახიობა” წარმოგიდგენთ ახალ პიესას, ახალ თეატრალურ
პროექტს – “ცეკვა მკვდრებით”

მაყურებელს ვაჩვენებთ იშვიათი და საინტერესო ჟანრის სპექტაკლს – კომიკურ თრილერს. დახვეწილი იუმორი ის იარაღი იქნება, რითიც შემოქმედებითი კოლექტივი დაუპირისპირდება საზოგადოების დიდ ნაწილში ღრმად გამჯდარ მსოფლხედველობას, რომელიც ამ ბოლო დროს კრიმინალური მენტალიტეტით არის მოხსენებული.

ვფიქრობთ, რომ საინტერესო თეატრალური ამოცანები გვაქვს გადასაწყვეტი – თეატრალური ფორმის, სათქმელის თეატრალური თხრობის, გამომსახველობითი ფორმების ძიებაში. ერთის მხრივ, ეს პროექტი უნდა ემყარებოდეს ქართული თეატრის უზარმაზარ გამოცდილებას, მეორეს მხრივ, შევეცდებით საკმაოდ სასტიკი სათქმელი მოვყვეთ ახალი თეატრალური ალუზიების ენით, რომელიც ჩვენი სცენისთვის საკმაოდ უჩვეულო გამომსახველი ხერხებით იქნება აღჭურვილი.

პროექტის პროდიუსერი, მთავარი როლის შემსრულებელი და თეატრის სამხატვრო ხელმძღვანელი – ესა და ეს.

პროექტის რეჟისორი – ესა და ეს.

პიესის ავტორი – მ.მ.

მხატვრობა და კოსტუმები – ესა და ეს.

მსახიობები – ესა და ესა და ესენი, სულ კარგები და მაგრები.

მუსიკალური გაფორმება – ესა და ეს.

განრიგი

პირველი რეპეტიციები, პიესის საბოლოო დახვეწა – 15 სექტემბერი.

სარეპეტიციო პერიოდი – 15 სექტემბერი – 15 დეკემბერი.

მუსიკის ჩაწერა – ნოემბრის მეორე კვირა.

დეკორაციების და კოსტუმების შექმნა – ოქტომბერი-ნოემბერი.

გენერალური რეპეტიციები – 12-14 დეკემბერი.

პრემიერა სავარაუდოდ – 15 დეკემბერი – 25 დეკემბერი.

მოსალოდნელი შედეგები

მოსალოდნელია, რომ პროფესიული, ორიგინალური, მაყურებლისთვის დამაფიქრებელი და იმავდროულად სახალისო სპექტაკლი შეემატება ქართულ თეატრალურ სამყაროს.

თეატრი ”სახიობა” კერძო თეატრია. აქ წარმატების უტყუარი და ერთადერთი მაჩვნებელი – მაყურებლის დასწრებაა. იმედი გვაქვს, რომ ეს სპექტაკლი ისეთივე წარმატებით წავა სცენაზე, როგორც თავის დროზე ფრიდრიხ დიურენმატის ”რომულუს დიდი” და ბაკიკო გაბერილაძის „ალუბლები ჰყვავიან“.

მონიტორინგი – კულტურის სამინისტროს წარმომადგენლებს საშუალება მიეცემათ დააკვირდნენ სპექტაკლზე მუშაობის ეტაპებს.

სლავომირ მროჟეკის პორტრეტისათვის

თეატრალური სარდაფის თივაში დაკარგული სლავომირ მროჟეკის “კარლო”

მიუხედავად იმისა, რომ ჩემს მეგობარ მწერალსა და ამ შემთხვევაში, რაც ძალიან მნიშვნელოვანია, ამ ჟურნალის მთავარ რედაქტორს შეიძლება ადგილობრივი გაფართხალებით შემოვაკვდე კიდეც ამ უცნაური რეცენზიის გადამეტჭარბებული მოცულობის გამო, მაგრამ მეორე ჩემი მეგობარი დრამატურგისგან ნასწავლი დაახლოებით ისეთი ჩიბუხით, როგორითაც ფრიდრიჰ დიურენმატი და მაქს ფრიში სარგებლობდნენ, ახლა კი არც მილორად პავიჩი იწუნებს, კაი ბრიტანული თამბაქოს მოწევის შემდეგ და, რაც მთავარია, შესანიშნავი დრამატურგის კარგი სპექტაკლი თუ გაქვს ნანახი, ჯერ იმ დრამატურგის პატარა პორტრეტის შექმნა მოგინდება ინტერნეტიდან.

ჰოდა, მეც თან ვაბოლებ “დრამატურგების ჩიბუხს” და თანაც Yahoo-ში Slawomir Mrozek-ზედ გამოძებნილი საიტებიდან გადმოვთხზავ ამგვარს პორტრეტს რასმე:

სლავომირ მროჟეკი არის თანამედროვე დრამატურგი, სატირიკოსი და მოკლე მოთხრობის ოსტატი. მისი სატირული და მწარე მოთხრობები მართლა ძალიან მოკლეა. დაიბადა 1930 წელს ბორზეიცინში, კრაკოვის მახლობლად, სადაც დაამთავრა სახელგანთქმული ნოვოდვორსკის საშუალო სკოლა. სწავლობდა ხელოვნებას, აღმოსავლურ ფილოლოგიას, აგრეთვე არქიტექტურას.

გაზეთ `კრაკოვის~ ჟურნალისტად მუშაობისას მროჟეკმა დაიწყო მოკლე, სატირული მოთხრობების წერა.

მროჟეკმა თავისი კარიკატურების ბეჭდვა დაიწყო 1950 წელს, როცა მან მიატოვა ჟურნალისტიკა, რათა პიესები ეწერა, რომელთაგან პირველი დიდი კომედია “პოლიცია” მოყვა რვა პატარა დრამას. 1953 წელს დაბეჭდა კარიკატურების კრებული. კარიკატურებმა და სატირულმა მოკლე მოთხრობებმა მიიყვანა ადრეულ და უჩვეულო დიდებამდე და უნიკალურ ადგილამდე თანამედროვე მწერლებში. ის პოულობდა და აკრიტიკებდა როგორც კომუნიზმის ქვეშ მგმინავი ცხოვრების უკეთურებებს, ასევე ბანალური, პოსტ-რომანტიული წარმოსახვის სტერეოტიპებს. მისი პირველი კრებული “სპილო”, 1957 წ. უდაო წარმატება იყო.

მროჟეკი ენის ერთ ნაწილადაც კი იქცა: განსაკუთრებით ბრიყვული ყოველდღიური სიტუაციები აღიწერებოდა როგორც “პირდაპირ მროჟეკიდან გადმოწერილი”. მისი სატირების საფუძველზე ხალხი დისკუსიებს იწყებდა. მროჟეკის, როგორც დრამატურგის დებიუტი 1956 წელს შედგა “პოლიციით”, რომელიც ასახავდა “პოლიციის” ცენტრალურ როლს – მათ შორის საიდუმლო პოლიციის ჩართვით – ტოტალიტარულ გარემოში. იმისთვის, რომ დაარწმუნოს როგორც საზოგადოება, ისე ხელმძღვანელობა, რაც მეტად აუცილებელია, მროჟეკის პოლიცია იგონებს ოპოზიციის გადანაცვლებებს, რათა გაამართლოს თავისი არსებობა. მროჟეკი გამარჯვებას გამარჯვებაზე აღწევს.

1963 წელს ემიგრაციაში წავიდა პოლონეთიდან. მისი პირველი სრული ნამუშევარი “ტანგო” 1964 წ. დაიდგა და შესრულდა ევროპაში. ცხოვრობდა პარიზში, გერმანიაში და აშშ-ში, აგრეთვე მექსიკაში. მან დიდება მოიპოვა ისეთი პიესებით, როგორიცაა “ემიგრანტები”, “პოლიცია”, “თურქეთი”, “ტანგო”, “სიყვარული ყირიმში”. იყო ფილმების სცენარების ავტორი, მაგალითად, “ამური” და “დაბრუნება”.

ახლა სლავომირ მროჟეკი ცხოვრობს და მუშაობს კრაკოვში.

მროჟეკი მხატვრული ნამუშევრები უამრავ ენაზეა თარგმნილი მთელ მსოფლიოში. რამდენიმე საერთაშორისო პრემიის ლაურეატია. მხოლოდ მას შეუძლია იპოვოს მოტივები, რომლებიც იკრებენ მითოლოგიას, ტრადიციას, თანამედროვე ადამიანის მორალურ და საზოგადოებრივ პირობებს. მროჟეკის პიესები ეკუთვნის აბსურდის თეატრს და თავიანთ ეფექტს ქმნიან ილუზიით, გადაჭარბებითა და პაროდიით.

ერთი ჟურნალისტი მანდილოსანი ასე დაწერს სლავომირ მროჟეკზე –
“გამხდარი კაცია და როგორც ტიპიური პოლონელი, ატარებს მსხვილ ულვაშს, მუქ სათვალეს და სახეზე აქვს ისეთი უცვლელი გამომეტყველება, რომელიდანაც მე ვერ გამოვიტანე დასტური ღრმა სევდისა ანდა ისეთი კაცის გამოთიშულობისა, რომელიც ხედავს და წყნარად აკვირდება კაცობრიობის უხეშ შეცდომებს. ყოველ შემთხვევაში, იმისი თვალები დარდიანი მომეჩვენა და გამომეტყველებაც ზუსტად აჩვენებს, რომ მარტოობის სიღრმეებიდან მოდის”.

1997 წელს მროჟეკიმა დაბეჭდა კარიკატურები და სვეტები “გაზეტა ვიბორკზა”-ში, ყველაზე დიდ პოლონურ ყოველდღიურ გაზეთში. იგი უეჭველად ის დრამატურგია, ვისი ნამუშევრებიც ყველაზე ხშირად იდგმება პოლონეთში და საზღვარგარეთ, და ძალიან დიდხანს სტანისლავ ლემთან ერთად ყველაზე პოპულარული ავტორი იყო პოლონეთში. მისი ნამუშევრები თარგმნილი და დადგმულია დუჟინზე მეტ ენებზე.

მროჟეკი იყენებს აბსურდს, სატირას და პაროდიას შეუმცდარი კომიზმის გრძნობით. ამასთან იგი მუშაობს თემებზე, რომლებიც იქცევიან იგავებად, მორალურ მოთხრობებად ანდა ფილოსოფიურ ექსპერიმენტებად. ისინი მალავენ როგორც დამამცირებელ ნახევრად-ტოტალურ სინამდვილეს კომუნისტური პოლონეთის მსგავსად, ასევე საერთაშორისო ურთიერთობებს და იმ თამაშებს, რომლებსაც ადამიანები იწყებენ სხვისით მანიპულირების მიზნით.

ასე რომ, როგორც ერთმა კრიტიკოსმა დაადგინა, მროჟეკი დასპეციალებულია სამ ჯგუფს შორის კონფლიქტებში: ინტელიგენტები, რომლებიც ფაქტობრივად უბრალო მარიონეტები არიან; იდეოლოგები, რომლებიც შეგნებული საზოგადოებრივი სინამდვილის ფორმაა; და უგუნურები, უბრალო “ბინძურები”, რომლებსაც უხეში ძალისა სწამთ მხოლოდ. ჩვეულებრივ, ინტელიგენტი თავის სამსხვერპლო ვარდნას ამთავრებს როგორც “ბინძური”, რომელსაც უბრალოდ თავსმოხვეული იდეოლოგიის აღსრულება სურს.

კრაკოვში დაბრუნების შემდეგ მიცემულ ერთ-ერთ ინტერვიუში სლავომირ მროჟეკი იტყვის:

“მე მართლა გავიცინებდი მთელი ჩემი ადამისშემდგომი ნათესაობის ყველა გზებზე, ხმამაღლაცა და ჩუმადაც, ბიოლოგიურადაც და ინტელექტუალურადაც, მაგრამ სიცილი არასოდეს აღწევდა ჩემი არსების ცენტში. მე ვეკუთვნი თაობას, რომლისთვისაც სიცილი ყოველთვის განზავდებოდა ირონიით, მწუხარებით ანდა გაწბილებით. ჩვეულებრივი სიცილი, სიცილი სიცილისთვის, ჯანსაღი და აუჯანყებელი, თავშესაქცევი კალამბურები – რაც ნაწილობრივ ძველმოდური და თან შესაშურია – აი, რას ვემორჩილებით ჩვენ”.

მლადენ პავიჩიჩი სლოვენიიდან გვირჩევს წავიკითხოთ სლავომირ მროჟეკის შემდეგი რჩეული პიესები:

“პოლიცია”, 1958. “პიოტრ ოჰეიას მარტვილობა”, 1959. “თურქეთი”, 1960. “ზღვასთან”, 1961. “კაროლი”, 1961. “სტრიპტიზი”, 1961. “ძაღლების ცხენმომშენებლის დილემები”, 1962. “ხუმრობა”, 1962. “მაგიური ღამე”, 1963.
“რეკეტის ყრმა”, 1963. “ლეიტენენტის სიკვდილი”, 1963.
“სახლი საზღვარზე”, 19647. “ტანგო”, 1964. “დალაქი”, 1977. “მეოთხედი”, 1967. “ტესტარიუმი”, 1967. “წყალი”, 1967. “ძირითადი კურსი”, 1968. “სასაკლაო”, 1973. “ემიგრანტები”, 1974. “რქიანი”, 1975. “მელიის ფილოსოფოსი”, 1977. “მელიის ძებნა”, 1977. “სერენადა”, 1977. “სტაჟიორის მელა”, 1978. “ფეხით”, 1980. “კონტრაქტი”, 1986. “პოტრეტი”, 1987. “ქვრივები”, 1992. “სიყვარული ყირიმში”, 1993.

სცენარები:
“ვარდების კუნძული”, 1975. “მორ”, 1978. “დაბრუნება”, 1994.

სატირული რომანები: “მოკლე ზაფხული”, 1956. “გაქცევა სამხრეთისკენ”, 1961.

სლავომირ მროჟეკის მოკლე მოთხრობებს, ნარკვევებს, ასევე მოკლე წერილებსა და დღიურებს ხომ თვლა აღარ აქვს ისევე, როგორც კრიტიკულ და ესეისტურ წერილებს მისი შემოქმედების შესახებ.

ისე, სხვათაშორის, რამდენიმე წლის წინ მეც ვურჩიე ანდრო ენუქიძეს სლავომირ მროჟეკის ”ქვრივები” წაეკითხა, 1992 წელს რომ არის დაწერილი და თან რუსული ”დრამატურგიის” სადაგი ნომერიც თხოვებით გავატანე, მაგრამ მაშინ ეს პიესა ჭკუაში არ მოუვიდა – ხომ იცით, მაინც – რეჟისორია და გუნება.

არ მოეწონა “ქვრივები”, მაგრამ როგორც უკვე შეამჩნევდა რუსთაველის პროსპექტზე ამვლელ-ჩამვლელი, 1961 წელს დაწერილი “კაროლი” თავადვე თარგმნა ამასწინათ და მერე, ანუ ახლა, თვითონვე დადგა თეატრალურ სარდაფში, – რეჟისორია და ვინ დაუშლიდა, რასაკვირველია.

არც ის არის საკვირველი, რომ ჩვენს აჭრილ დროებაში ეს მროჟეკის ქართულ სცენაზე შემოსვლის პირველი შემთხვევა არ უნდა იყოს, თუ არა ვცდები – რეჟისორმა დათო საყვარელიძემაც (იგივე “სუყომ”) სცადა თურმე მისი დადგმა და სხვებმაც.

ბევრი რომ აღარ გავაგრძელო, როგორც იმ ერთ კრიტიკოსს დაუდგენია, ხომ გახსოვთ, როგორ კონფლიქტებშია მროჟეკი დასპეციალებული და ამ სპექტაკლშიც დასაცემად განწირულ ინტელიგენტსა და უბრალო მარიონეტს ჩინებულად განასახიერებს ექიმი-ოკულისტი (მსახიობი ნიკა ქაცარიძე); იდეოლოგად კი ვინმე კარლოს უშედეგოდ მძებნელი და უსათვალო თოფიანი ბაბუ გვევლინება (მსახიობი გოგა ბარბაქაძე); ხოლო უგუნურებად, ანუ უბრალოდ “ბინძურებად”, ვისაც მარტოოდენ უხეში ძალისა სწამთ, პიესისგან განსხვავებით (აქ მხოლოდ ერთი შვილიშვილს შეხვდება დაინტერესებული მკითხველი), ერთბაშად სამი შვილიშვილი გამოდის (მსახიობები: აპოლონ (პოლიკა) კუბლაშვილი, კახა მიქიაშვილი და სანდრო ცაავა) მოსიარულე, ლოზუნგური განცხადებების დამცინავ პლაკატებად.

მერე თუკი იმასაც ვნახავთ, ექიმი-ოკულისტი – თავისი მდივნის თუ სპექტაკლის წამყვან-სუფლიორ-სტიუარდესას (მსახიობი რუსუდან გაფრინდაშვილი, მასვე ეკუთვნის სპექტაკლის მუსიკალური გაფორმება) მრავალჯერადი გაფრთხილებების მიუხედავად, – საკუთარ სამსხვერპლო ვარდნას როგორ დაამთავრებს, როგორც ერთი ვინმე “ბინძურთაგანი”, ანუ სპექტაკლის დასასრულს როგორ დაიძინებს იმ თივაში, საიდანაც სპექტაკლის დასაწყისში ის გასამებული “ბინძური” შვილიშვილები მოგვევლინებიან თოფიან ბაბუსთან ერთად, რომელიც მართალია, ვერ ხედავს, მაგრამ მაინც დიდი სურვილი აქვს უგზო-უკვლოდ დაკარგული ვიღაც კარლოს პოვნისა და მისთვის თავისი ფინდიხის დახლისა, მაშინ უნდა ვიფიქროთ, რომ სპექტაკლს ჩავუთრევივართ, გაუნელებელი ინტერესით გვიყურებია მისთვის და ბოლოს, თეატრალური სარდაფიდან გამოსულებს მსახიობების წამღერებით ნათქვამი გამოგვყოლია: “მეტააა-ფორაი და მეტაააა-ფორაი!” და სწორედ ამ წამღერებით ნათქვამ, ანუ დაცინვის საგნად ქცეულ “მეტაფორას” არ დაუნებებია ჩვენთვის, რომ სარდაფის თეატრის სცენაზე გაშლილ თივაში, როგორც სიმბოლოში უგზო-უკვლოდ გამქრალი კარლოს ძებნა დაგვეწყო – კარლო ხომ ნებისმიერი ჩვენგანი შეიძლება გახდეს.

ისე მსახიობები ლოზუნგებს გაიძახიან თუ ლოზუნგებს ამასხარავებენ? თავისი მილიტარისტული მიდრეკილებების მიუხედავად მაინც საყვარელი ვინმე ხომ არ არის ბაბუ? რამდენად მოქმედებს თანამედროვე ქართველის თავმოყვარეობაზე “ჩაკრულოს” ლოზუნგად გადაქცევა სპექტაკლში? და საერთოდ, ხომ არ მოძებნა რეჟისორმა ახლებური თეატრალური ენა მროჟეკის ქართული სცენიდან ასალაპარაკებლად? – აი, შეკითხები, რომელთა პასუხებსაც მარტო თეატრალები კი არა, ჩემსავით ჩვეულებრივი მაყურებელიც დაუწყებს ძებნას.

და ბოლოს, ამ ერთგვარი მორეცენზიო ესსეთი ჩვენს მკითხველს სლავომირ მროჟეკის წაკითხვის თუ არა, ამ სპექტაკლის ნახვის, ხოლო რეჟისორ-მსახიობებს მისი პიესების კვლავაც თამაშის სურვილი თუ გავუღვიძე, მთავარი რედაქტორის ხელიდან ნაადრევ აღსასრულსაც კი, მაინც ვერას გავაწყობ და, ავდგები და – შევურიგდები.

მკითხველთან კვლავაც შეხვედრის შესაძლოა ერთობ ნაგვიანევი სურვილით, თქვენი – მიხო მოსულიშვილი.

მგონი, 2003-დან 2005-მდე შუალედში უნდა იყოს ეს დაწერილი.

Фридрих Дюрренматт: Визит старой дамы

ფრიდრიხ დიურენმატი თავის თუთიყუშ ლულუსთან, 1979 წელი, პეტერ ჰოფენის ფოტო.

Фридрих Дюрренматт

ВИЗИТ СТАРОЙ ДАМЫ

—————————————————————
Friedrich Durrenmatt. “Der Besuch der alten Dame”
© Copyright Н.Оттен и Б.Черной – перевод с немецкого

Харьков: Фолио; Москва: АО “Изд. Группа “Прогресс”", 1998
Источник: Дюрренматт ФР. Собрание сочинений. В 5 т. Т.4.: Пьесы и
радиопьесы: пер. с нем. / Сост. Е.А. Кацева. — 496с.

—————————————————

Действующие лица:
Посетители:
Клара Цаханассьян –урожденная Вешер,
мультимиллионерша Седьмой муж Восьмой муж Девятый муж Дворецкий
Тоби и Роби – громилы, жующие резинку
Коби и Лоби – слепцы
Те, кого посещают:
Илл
Его жена
Дочь
Сын
Бургомистр
Священник
Учитель
Врач
Полицейский
Первый
Второй жители Гюллена
Третий
Четвертый
Художник
Первая женщина
Вторая женщина
Луиза

Остальные:
Начальник станции
Начальник поезда
Кондуктор
Судебный исполнитель

Непрошеные гости:
Первый газетчик
Второй газетчик
Радиокомментатор
Кинооператор
Фотокорреспондент

Действие происходит в захолустном городке Гюллене.
Время действия: наши дни. Антракт после второго действия.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сначала слышен удар вокзального колокола, затем подымается
занавес и открывается дощечка с надписью: “Гюллен”.
Это название заштатного, обнищавшего городка, очертания
которого едва различимы в глубине. Вокзал также пришел
в запустение — на стене ободранное расписание, за дверью
с надписью: “Вход воспрещен” — ржавый селектор.
Посреди сцены — убогая привокзальная улочка, отгороженная
или не отгороженная от перрона. Но и улочка и перспектива
городка в глубине только едва-едва намечены. Слева маленький
домишко без окон, под черепичной крышей; его стены оклеены
вылинявшими плакатами. Слева надпись — “Женская”, справа –
“Мужская”. Все это освещено еще ярким осенним солнцем.
Между женской и мужской уборными скамья, на которой сидят
четверо мужчин. Пятый в столь же потрепанном костюме,
как и остальные, выводит красной краской на большом
полотнище: “Добро пожаловать, Клерхен”. Нарастает шум
проносящегося мимо экспресса. Начальник станции
поднимает флажок, пропуская состав. Сидящие на скамье
поворачивают головы слева направо, провожая поезд.
Первый. Экспресс “Гудрун”, Гамбург–Неаполь.
Второй. А в одиннадцать двадцать семь пройдет “Не Роланд”,
Венеция–Стокгольм.
Третий. Вот и осталось в жизни — смотреть, как проносятся поезда.
Четвертый. А пять лет назад и “Гудрун” и “Неистовый Роланд”
останавливались в Гюллене. И “Дипломат”, и “Лорелея”… В Гюллене
останавливались все знаменитые поезда.
Первый. Поезда мирового значения!
Второй. А теперь и почтовые проходят мимо. Оста только два:
из Каффигена и тот, что приходит в час тринадцать из Кальберштадга.
Третий. Да, все пошло прахом.
Четвертый. Вот и фирма Вагнера лопнула.
Первый. Бокман обанкротился.
В т о р о и. И фирма “Место под солнцем” тоже на замке.
Третий. Что нам осталось? Пособие по безработице.
Четвертый. И тарелка бесплатной похлебки. Первый. Разве это жизнь?!
Второй. В чем душа держится… Третий. Одной ногой в гробу. Четвертый. Как и
весь наш город.
Удар колокола.
Второй. В самый раз приехать миллиардерше. Слы, она построила в
Калъберштадте госпиталь.
Третий. Да-да, а в Каффигене — ясли. В столице отгрохала собор.
Художник. И мазиле Цимту заказала портрет. Да разве он
художник-натуралист!
Первый. Что ей стоит при ее-то деньгах. Имея всю араратскую нефть,
железные дороги Запада, радиостанции Севера и все притоны Гонконга.
Шум приближающегося поезда Начальник станции
поднимает флажок, пропуская его Четверо на скамейке
провожают взглядом уходящий поезд.
Четвертый. Экспресс “Дипломат”. Трети и. Да, когда-то мы были
культурным городом. Второй, Одним из лучших в стране. Первый. Европе!
Четвертый. Гете провел здесь целую ночь. В гости “Золотой
апостол”.
Трети и. Брамс создал у нас свой квартет. Удар колокола.
Второй. Бертольд Шварц изобрел порох! Художник. А я с блеском окончил
Школу изящных искусств в Париже. Для чего? Чтобы малевать здесь вывески?!
Шум приближающегося поезда. Слева появляется кондуктор, по-видимому, он
соскочил с подножки вагона.
Кондуктор (объявляет протяжно). Гюллен! Первый. Пассажирский из
Каффигена.
Пассажир проходит мимо сидящих на скамейке и скрывается за дверью с
надписью: “Мужская”.
Второй. Судебный исполнитель. Третий. Явился описывать мебель в ратуше.
Четвертый. Политически нам тоже теперь грош цена.
Начальник станции (поднимая флажок). Отправление!

Из городка появляются бургомистр, учитель,
священник и Илл –мужчина лет шестидесяти пяти.
У всех потрепанный вид.

Бургомистр. Высокая гостья прибудет в час трина почтовым из
Кальберштадта.
Учитель, В ее честь выступит смешанный хор и детский ансамбль.
Священник. Ударит пожарный колокол, Его еще не заложили.
Бургомистр. На базарной площади в честь милли будет играть
духовой оркестр, а спортсмены по в пирамиду. Потом в “Золотом
апостоле” будет дан завтрак. Увы! На иллюминацию собора и ратуши нету
денег…
Судебный исполнитель выходят из домика.
Судебный исполнитель. Добрыйдень, господин бургомистр, сердечный
привет!
Бургомистр. Судебный исполнитель Глютц? А вы-то здесь зачем?
Судебный исполнитель. Уж кто-кто, а вы, гос бургомистр, это
знаете. Мне предстоит огромная работа. Шутка ли — описать имущество целого
города!
Бурго мистр. У города не осталось никакого имуще, кроме старой
пишущей машинки.
Судебный исполнитель. А вы забыли, господин бургомистр, музей города
Гюллена?
Бургомистр. Три года, как продан в Америку, Го касса пуста.
Налогов никто не платит.
Судебный исполнитель. Это надо выяснить. Стра благоденствует, а
Гюллен с его “Местом под солнцем” пошел по миру.
Бургомистр. Это какая-то экономическая загадка!
Первый. Масонский заговор.
Второй. Жидо-масонский!
Третий. Происки акул капитализма.
Четвертый. Сюда протянули свои щупальца комму-
нисты.
Удар колокола.
Судебный исполнитель. Уж я-то что-нибудь вы. Все вижу насквозь.
Пойду проверю городскую кассу. (Уходит.)
Бургомистр. Пусть лучше грабит сейчас, чем после приезда миллиардерши.
Художник закончил писать плакат.
И л л. Это уж чересчур, бургомистр. Слишком фами. Надо было
написать: “Добро пожаловать, Клара Цаханассьян”.
Первый. Но мы всегда звали ее Клерхен.
Второй. Клерхен Вешер.
Третий. Она здесь выросла.
Четвертый. Отец ее здесь строил.
Художник. Я напишу на обороте: “Добро пожало, Клара Цаханассьян”.
А когда она пустит слезу, мы повернем плакат лицом.
Второй. Курьерский “Биржевик”, Цюрих–Гамбург.
Еще один экспресс проносится справа налево.
Третий. Минута в минуту. Можно проверять часы. Четвертый. Валяйте!
Только у кого из нас остались часы?
Бургомистр. Господа, миллионерша — наша пос надежда.
Священник. Не считая Господа Бога.
Бургомистр. Да, не считая Господа Бога.
Учитель. Но Бог денег не платит.
Бургомистр. Вы были ее близким другом, Илл, все теперь зависит от вас.
Священник. У вас, кажется, тогда произошел раз? До меня дошли
какие-то слухи… Вы не хотите ничего рассказать своему духовному пастырю?
И л л. Да уж, когда-то мы с ней были в дружбе… Ближе некуда! Молодые,
горячие… Я был парнем хоть куда сорок пять лет назад. А она, Клара, так и
вижу ее, выходит ко мне навстречу из темного сарая или бежит босая по мху и
листве в Конрадовом лесу, рыжие волосы, а сама гибкая, стройная как
тростинка, нежная… дьявольски хороша бы, прямо колдунья! Жизнь нас
разлучила, только жизнь, так это всегда и бывает.
Бургомистр. Для моего маленького спича в “Золо апостоле” нужны
кое-какие детали о госпоже Цаха. (Вытаскивает из кармана блокнот)
Учитель. Я разыскал старые классные журналы, но, боюсь, они нам не
помогут. Отметки у Клары Вешер были, увы, плохие. И по поведению тоже.
Только ботаникой и зоологией она занималась сносно.
Бургомистр (помечая в блокноте). Прекрасно! Успе по ботанике и
зоологии. Прекрасно!
Илл. Туг я могу быть вам полезен. Клара всегда стояла за
справедливость. До конца. Как-то раз полиция схватила одно оборванца, и
Клара стала кидать в полицейских камнями.
Бургомистр. Ага, жажда справедливости. Неплохо. Это производит
впечатление. Но историю с полицейскими лучше не вспоминать.
И л л. И сердце у нее было доброе. Последнюю рубашку, бы, отдаст.
Картошку крала, чтобы накормить бедную вдову.
Бургомистр. Любовь к ближнему, господа, необхо упомянуть. Это –
самое главное. А не вспомните ли вы какое-нибудь здание, которое строил ее
отец? Это очень украсило бы мою речь.
Все. Кто это упомнит?
Бургомистр (пряча блокнот в карман). Ну вот. Я, по, готов. А
остальное — дело Илла.
Илл. Ясно. Мы уж постараемся, чтобы Цаханассьян растрясла тут свои
миллиончики.
Бургомистр. Да, миллионы — вот то, что нам до зарезу надо.
Учитель. Одними яслями она от нас не отделается.
Бургомистр. Дорогой Илл, вы у нас в Гюллене самое популярное лицо.
Весной кончается срок моего избрания, и я уже договорился с оппозицией. Вы
– тот человек, кого наш город хотел бы видеть своим будущим главой, моим
преемником.
Илл. Помилуйте, господин бургомистр…
Учитель. Я могу это подтвердить…
И л л. К делу, господа! Прежде всего я хочу рассказать Кларе о нашем
бедственном положении.
Священник. Только поосторожнее, поделикатнее…
Илл. Надо действовать с умом, учитывать психологию. Неудачная встреча,
и все пойдет насмарку. Ни духовой оркестр, ни хор не помогут!
Бургом и стр. Илл прав. Все это очень важно. Госпожа Цаханассьян
вступает на родную землю, так сказать, под отчий кров. Она растрогана и
сквозь слезы узнает старых, верных друзей. Я, конечно, буду ее встречать не
в таком затрапезном виде, а в парадном черном костюме, в цилинд, под руку
с женой, а вперед выйдут обе мои внучки в белом, с розами в руках. Боже мой,
только бы нигде не заело!
Удар колокола.
Первый. Курьерский “Неистовый Роланд”. Второй. Венеция–Стокгольм.
Одиннадцать двадцать семь!
Священник. Одиннадцать двадцать семь. У нас еще два часа, успеем
принять праздничный вид.
Б у р го м и с тр. Транспарант “Добро пожаловать, Кла Цаханассьян”
поднимут Кюн (показывает на художни) и Хаузер (показывает на четвертого).
Остальные пусть машут шляпами. Только, пожалуйста, не вопите, как в прошлом
году, когда приезжала правительственная комис. Это ни к чему не привело:
субсидии нам так и не дали. Излишний восторг неуместен — нужна глубокая,
сдержан радость, слезы умиления при виде вновь обретенной дочери
Гюллена, вернувшейся под отчий кров! Будьте непосредственны, приветливы, но
все должно идти по расписанию: как только кончит петь хор, ударит пожарный
колокол. Прежде всего имейте в виду…
Шум приближающегося поезда заглушает слова
бургомистра. Скрежет тормозов. Все потрясены.
Пятеро сидевших на скамейке вскакивают.
Художник. “Неистовый Роланд”!,, Первый. Остановился! Второй. В
Гюллене!.. Третий. В самом убогом… Четвертый. В самом паршивом… П е р в
ы и. В самом жалком городишке на линии Вене–Стокгольм…
Начальник станции. Конец света! “Неистовый Роланд” как дух возникал
из-за поворота у Лейтенау и молнией скрывался в долине Пюкенрид!
Справа появляется Клар а Цаханассьян, ей нгеспдесят два года, у нее
рыжие волосы, жемчужное ожерелье, золотые браслеты
неимоверных размеров, одета невыносимо вызывающе, но именно благодаря
этой экстравагантности видно, что она –
светская дама. За ней движется свита: дворецкий Боби лет восьмидесяти,
в черных очках, и седьмой муж — высокий,
стройный, с черными усиками; он вооружен латным
ассортиментом рыболовных принадлежностей. За свитой
следует разъяренный начальник поезда в красной шапке,
с красной сумкой.
Клара Цаханассьян. Это Гюллен?
Начальник поезда. Вы остановили поезд, сударыня!
Клара Цаханассьян. Я всегда останавливаю поезда.
Начальник поезда. Протестую! Категорически! Поезда в нашей стране не
останавливают, даже когда это необходимо. Точное движение поездов — это наш
прин! Попрошу вас дать объяснения.
Клара Цаханассьян. Вот мы и в Гюллене, Моби. Узнаю эту мрачную дыру.
Погляди, вон там Конрадов лес и ручей, где ты сможешь ловить форелей и щук,
а направо крыша Петерова сарая…
Илл (словно просыпаясь). Клара!
Учитель. Сама Цаханассьян…
Все. Сама Цаханассьян…
Учитель. А хор еше не собрался!..
Бургомистр. Гимнасты! Пожарные!
Священник. Где пономарь!
Бургомистр, Боже мой, а мой костюм, мой цилиндр, мои внучки…
Первый. Клерхен Вешер! Это же Клерхен Вешер! (Вскакивает и несется в
город.)
Бургомистр (вдогонку). Не забудьте сказать моей жене…
Начальник поезда. Я жду ваших объяснений. По долгу службы. От имени
правления железной дороги.
Клара Цаханассьян. Дубина! Я хотела взглянуть на этот город. Что же,
по-вашему, мне прыгать с курьер на ходу?
Начальник поезда. Вы остановили “Неистовый Роланд” только для того,
чтобы взглянуть на Гюллен? (С трудом сдерживает негодование.)
Клара Цаханассьян. Конечно.
Начальник поезда. Сударыня! Если вы хотели заехать в Гюллен,
пожалуйста, в двенадцать сорок к вашим услугам почтовый из Кальберштадта.
Для всех граждан. Прибывает в Гюллен в час тринадцать.
Клара Цаханассьян. Почтовый, который стоит на всех полустанках? Вы что,
хотите, чтобы я лишних полчаса тряслась в поезде?
Начальник поезда. Это вам дорого обойдется, сударыня.
Клара Цаханассьян. Дай ему тысячу, Боби. Все (шепотом). Тысячу…
Дворецкий вручает начальнику поезда тысячу.
Начальник поезда (ошалело). Сударыня!.. Клара Цаханассьян. И три тысячи
в фонд помо вдовам железнодорожников. Все (шепотом). Три тысячи…
Начальник поезда получает от дворецкого три тысячи.
Начальник поезда (растерянно). Но у нас нет такого фонда, сударыня.
Клара Цаханассьян. Нет –так будет.
Бургомистр шепчет что-то на ухо начальнику поезда.
Начальник поезда (в замешательстве). Как! Вы Клара Цаханассьян? Пардон!
Это в корне меняет дело. Мы сами остановились бы в Гюллене, если бы имели
хоть малейшее представление… Возьмите ваши деньги, судары. Вот четыре
тысячи… Боже мой!
Все (шепотом). Четыре тысячи!..
Клара Цаханассьян. Оставьте себе эту мелочь.
Все (шепотом). Оставить? Мелочь?..
Начальник поезда. Может, вы желаете, сударыня, чтобы “Неистовый Роланд”
подождал, пока вы осмотрите Гюллен? Правление дороги охотно на это пойдет.
Здешний собор заслуживает внимания. В готическом стиле. На портале изображен
Страшный суд.
Клара Цаханассьян. А ну-ка, катитесь отсюда вместе с вашим экспрессом.
Седьмой муж (плаксиво). Но представители печати, мышка, еще там. Они
ничего не подозревают и сидят в вагоне-ресторане,
Клара Цаханассьян. Пусть подкрепят силы, Моби. На первых порах они мне
в Гюллене не нужны, а потом сами нас найдут.
Второй успел принести бургомистру сюртук. Надев его,
бургомистр торжественно подходит к Кларе Цаханассьян.
Художник и четвертый поднимают транспарант “Добро пожаловать,
Клара Цахана…”. Фамилию художник дописать не успел.
Начальник станции (поднимает флажок). От!
Начальник поезда. Ах, сударыня, умоляю вас, не жалуйтесь моему
начальству. Ведь это было чистое недора…
Поезд трогается. Начальник поезда вскакивает на площадку.
Бургомистр. Высокоуважаемая милостивая госуда! Имею честь, как
бургомистр города Гюллена, при вас, нашу высокоуважаемую
милостивую го, дочь нашего родного города…
Шум отходящего поезда заглушает продолжение его речи.
Клара Цаханассьян. Спасибо, господин бурго, за прекрасную речь.
(Идет к Иллу, который сму делает шаг ей навстречу.)
И л л. Клара!
Клара Цаханассьян. Альфред!
И л л. Как хорошо, что ты здесь…
Клара Цаханассьян. Я всегда хотела вернуться. Всю жизнь, с того самого
дня, как отсюда уехала.
Илл (неуверенно). Вот и молодец…
Клара Цаханассьян. А ты обо мне вспоминал?
Илл. Конечно. Всегда. Ты же знаешь.
Клара Цаханассьян. Счастливые дни были у нас с тобой…
Илл (гордо). Еще бы! (Учителю.) Видите, господин учитель, она у меня в
руках.
Клара Цаханассьян. Зови меня гак, как звал когда-то.
Илл. Моя дикая кошка.
Клара Цаханассьян (мурлычет, как старая кошка). А еще как?
Илл. Моя колдунья.
Клара Цаханассьян. А я звала тебя — мой черный барс.
Илл. Я им и остался.
Кл ар а Ц а х а н а с с ь я н. Чепуха! Ты разжирел, посе, спился…
И л л. А ты все такая же: колдунья!
Клара Цаханассьян,, Что ты! Я тоже старая и толстая. Да еще левую ногу
потеряла. В автомобильной катастрофе. Теперь я езжу только на курьерских. Но
протез у меня первоклассный, а? (Поднимает юбку и показывает левую ногу.}
Двигается как живой.
И л л {вытирая пот). Никогда бы не подумал…
Клара Ц а х а н а с с ь я н. Разреши, Альфред, предста тебе моего
седьмого мужа. У него табачные планта. Это очень счастливый брак.
И л л. Буду рад с ним познакомиться.
Клара Цаханассьян. Подойди, Моби, поздоро. Его, правда, зовут
Педро, но Моби звучит красивее. И больше подходит к Боби — я так зову
своего дворецкого. Дворецкого ведь берешь на всю жизнь, вот и приходится
приноравливать к нему мужей.
Седьмой муж кланяется.
Правда, он мил? А черные усики какие! Ну-ка, задумайся, Моби!
Седьмой муж задумывается.
Сильней! Сильней!
Седьмой муж сильнее хмурит лоб.
Седьмой муж. Я не могу сильнее, мышка, честное слово, не могу.
Клара Цаханассьян. Нет, можешь! Старайся.
Седьмой муж еще сильнее хмурит лоб. Удар колокола.
Видишь, теперь вышло. Правда, Альфред, в нем есть что-то демоническое?
Даже похож на бразильца. Но это чепуха. Он православный. Отец у него был
русский. Нас поп венчал. Вот было интересно. Теперь я хочу поглядеть на
Гюллен. (Разглядывает через усыпанный драгоценностя лорнет домик слева.)
Гляди, Моби, этот сортир строил мой отец. Хорошая, добротная работа.
Ребенком я часами сидела тут на крыше и плевала вниз. Но только на мужчин.
На заднем плане собирается смешанный хор и детский ансамбль.
Учитель с цилиндром в руках выступает вперед.
Учитель, Сударыня! Как директор гюлленской гим и преданный
почитатель божественной госпожи музыки, я нижайше прошу разрешения исполнить
в честь вашего приезда скромную песню силами смешанного хора и детского
ансамбля.
Клара Цаханассьян. Ну, валяйте, учитель, вашу скромную песню.
Учитель поднимает камертон, хор начинает петь, но в это мгновение
раздается грохот приближающегося поезда, Начальник станций стоит
с поднятым флажком. Хор тщетно пытается перекричать шум поезда.
Учитель в отчаянии. Наконец поезд проносится мимо.
Бургомистр (в отчаянии). Пожарный колокол! Ведь должен был ударить
пожарный колокол!
Клара Цаханассьян. Здорово спели гюлленцы! Особенно бас, вот тот русый
слева, с большим кадыком…
Из-за спин хористов пробирается полицейский. Вытягивается перед Кларой
Цаханассьян.
Полицейский. Вахмистр Ханке прибыл в ваше рас, сударыня.
Клара Цаханассьян (разглядывая его). Спасибо. Я никого не собираюсь
сажать за решетку. Но Гюллену вы, пожалуй, скоро понадобитесь,.. Вы умеете
вовремя закры глаза?
Полицейский. Еще бы, сударыня. Хорош бы я иначе был здесь, в Гюллене,
Клара Цаханассьян. Хорошее качество. Оно вам понадобится.
Полицейский стоит в недоумении.
И л л (смеется). Ай да Клара! Аи да колдунья! (Хлопает себя в восторге
по ляжкам.)
Бургомистр надевает цилиндр учителя, который тот незаметно передает
ему, и выводит вперед своих внучек — семилетних белокурых девочек.
Бургомистр. Мои внучки, сударыня: Термина и Адольфина. Не хватает
только жены. (Вытирает пот.)
Внучки делают книксен и преподносят Кларе Цаханассьян красные розы.
Клара Цаханассьян. Они у вас милашки, по, бургомистр. Нате!

Клара Цаханассьян сует букет начальнику станции. Бургомистр тайком
передает цилиндр священнику, который его надевает.
Бургомистр. Наш священник, сударыня.
Священник снимает цилиндр и кланяется.
Кл ар а Ц ахан ас с ья н. А-а, вы — священник? Зна, это вы
отпускаете грехи умирающим?
Священник (удивленно). Стараюсь по мере сил.
Клар а Ц аханас с ьян. А приговоренным к смерти?
Священник (растерянно). В нашей стране смертная казнь отменена.
Клара Цаханассьян. Пожалуй, ее снова придется ввести.
Священник смущен. Возвращает бургомистру цилиндр, и тот его надевает.
И л л (смеясь). Ну и шутки у тебя, моя кошечка! Клара Цаханассьян.
Хватит, пора в город.
Бургомистр предлагает ей руку.
Вы что, в уме? Неужели я потащусь пешком в такую даль на чужой ноге?
Бургомистр (испуганно). Мигом! Мигом! У нашего врача есть машина.
“Мерседес” тысяча девятьсот тридцать второго года.
Полицейский (щелкает каблуками). Будет испол, господин бургомистр.
Машину я немедленно при сюда.
Клара Цаханассьян. Отставить. После несчаст случая я передвигаюсь
только в паланкине. Эй, Роби, Тоби, сюда!
Слева появляются двое громил, жующих резинку. Эти чудовища несут
паланкин. У одного за спиной гитара.
Это два гангстера из Манхэттена. Они были приговорены к казни в
Синг-Синге. Но я попросила их выпустить, чтобы они носили мой паланкин. Эта
просьба стоила мне по миллиону долларов с головы. А паланкин — из Лувра.
Мне его преподнес французский президент. Очень любез господин, как две
капли похож на свои портреты. Роби, Тоби, несите меня в город! Громилы. О
йес, мэм!
Клара Цаханассьян. Сперва в Петеров сарай, потом в Конрадов лес. Хочу
вместе с Альфредом посетить наши лю места. Багаж и гроб пусть отнесут
в “Золотой апостол”.
Бургомистр (с удивлением). Гроб?
Клара Цаханассьян. Я привезла с собой гроб. Может, пригодится. Роби,
Тоби, живо!
Громилы, продолжая жевать резинку, уносят Клару Цаханассьян
в город. Бургомистр подает знак, и толпа разражается
приветственными криками, которые, однако, стихают, когда
двое слуг проносят великолепный черный гроб, направляясь
с ним в Гюллен. Слышны удары пожарного колокола.
Бургомистр. Наконец-то! Слышите? Пожарный ко!
Толпа следует за гробом. За ней идут горничные Клары
Цаханассьян и горожане, неся бесчисленные чемоданы.
Полицейский регулирует движение и собирается замкнуть шествие,
но справа выходят два низеньких, толстеньких старичка. Они франтовато
одеты, держатся за руки и говорят очень тихо.
Оба. Вот мы и в Гюллене. Мы дышим, мы дышим, мы дышим этим воздухом,
воздухом Гюллена.
Полицейский. А вы кто такие?
Оба. Мы при даме. Мы при даме… Она зовет нас Коби и Лоби.
Полицейский. Госпожа Цаханассьян будет жить в отеле “Золотой апостол”.
Оба (весело). А мы слепые! А мы слепые!
Полицейский. Слепые? Тогда я вас провожу.
Оба. Спасибо, господин полицейский. Огромное вам спасибо.
Полицейский (с удивлением). Если вы слепые, от вы знаете, что я
полицейский?
Оба. По вашему разговору. По вашему разговору. Все полицейские на свете
разговаривают одинаково.
Полицейский (подозрительно). Вы хоть и прилич с виду мужчины, но,
видно, не раз имели дело с полицией.
Оба (с радостным удивлением). Мужчины! Он нас при за мужчин!
Полицейский. Черт! А кто же вы такие?
Оба. Скоро поймете. Скоро поймете.
Полицейский (с недоумением). Однако вы, я вижу, весельчаки!
Оба. А нас кормят отбивными и ветчиной. Каждый день,, каждый день.
П о л и ц е и с к и и. На вашем месте я бы тоже веселился. Давайте
руки, я вас провожу. Странный юмор у этих иностранцев… (Идет с ними в
город.}
О б а. К Боби и Моби. К Роби и Тоби…
Смена декораций при поднятом занавесе. Станция и уборная
уходят наверх. Холл гостиницы “Золотой апостол”. Можно спустить
сверху эмблему гостиницы — позолоченную фигуру апостола,
которая так и останется висеть на середине сцены. Видны следы
былого великолепия Сейчас все покосилось, облупилось,
загрязнилось, обветшало. Бесконечная процессия слуг, которые
вносят клетку и бесчисленные чемоданы, а потом уносят их наверх.
Справа сидят и пьют водку бургомистр и учитель.
Бургомистр. Чемоданы, видели, сколько чемоданов! А раньше пронесли
клетку с диким зверем. Это — черный барс.
Учитель. Она сняла отдельную комнату специально для гроба. Странно.
Бургомистр. У знаменитых дам всегда свои причуды.
У ч ител ь. Видно, она тут надолго расположилась.
Бургомистр. Тем лучше. Она у Илла в руках. Он назы ее — “моя дикая
кошечка, моя колдунья”. Он вытянет из нее не один миллион. Ваше здоровье,
учитель. За то, чтобы Клара Цаханассьян воскресила предприятия Бокшна.
Учитель. И заводы Вагнера.
Бургом истр. И металлургическую фирму “Место под солнцем”. Только бы
они заработали” а там все пойдет как по маслу–и городская община, и
гимназия, и вся наша жизнь.
Чокаются.
Учитель. Я-то уж ко всему притерпелся. Недаром больше двадцати лет
правлю тетрадки полленских учени. Но что такое страх, понял только час
назад. Когда с поезда сошла старая дама, вся в черном, меня охватил ужас! Я
подумал: вот она — парка, неумолимая богиня судьбы. И если бы ее звали не
Клара, а Клото*, все бы поняли сразу, что в ее руках нити человеческих
жизней.
Входит полицейскими вешает каску на вешалку.
Бургомистр. Подсаживайтесь, вахмистр. Полицейский (садясь). Служить в
такой дыре ра мало. Но теперь мы оживем. Только что миллионерша с
Иллом были в Петеровом сарае. Вот была трогатель картина. Оба полны
благоговения, как т церкви. Неудобно даже было смотреть. А когда они
отправились в Конрадов лес, я отстал. Ну и шествие! Впереди паланкин, рядом
Илл, а позади камердинер и седьмой муже удочкой.
У ч ител ь. Сколько мужчин! Она гетера Лайда* наших дней.
Полицейский. Да еще эти два толстяка. Сам черт туг ногу сломит.
Учитель. Ужас! Разверзлись врата ада!
Бургомистр. Не понимаю, что они там потеряли в Конрадовом лесу?
Полицейский. То же, что и в Петровом сарае. Обходят места, где когда-то
бурлила их страсть.
Учитель. Неугасимый огонь! Как тут не вспомнить Шекспира? Ромео и
Джульетту. Господа, я потрясен. На-то наш город узнал кипение античных
страстей.
Бургомистр. Ну что ж, выпьем за дорогого Илла, который не жалеет сил,
чтобы облегчать нашу участь. Господа! За нашего любимого, за самого
уважаемого граж нашего города и моего будущего преемника!
Эмблема гостиницы поднимается вверх. Слева входят четверо гюллениев,
вносят деревянную скамью без спинки. Первый встает на скамью, повесив на
себя большое вырезанное
из картона сердце с инициалами “А.К.”. Остальные становятся
полукругом с ветками в руках — они изображают деревья.
Первый. Мы теперь буки, мы теперь сосны. Второй. Мы ели с зеленой
хвоей. Третий. Мы мох и густые заросли терна. Четвертый. Подлесок и лисьи
норы. Первый. Мы вереницы облаков, мы птиц щебетанье. Второй. Мы глухая
чащоба леса. Третий. Мы мухоморы и пугливые косули. Четвертый, Мы шорох
веток, мы призрак былой мечты.
Из гаубнны появляются двое громил, безостановочно
жующих резинку; они вносят паланкин с Кларо и Цаха нассьян.
Рядом вдет И л л. За ним бредут седьмой муж и дворецкий,
который ведет за руки двух слепцов.
Клара Цаханассьян. Вот и Конрадов лес. Роби, Тоби, стойте.
Оба слепца. Роби и Тоби, стойте! Боби и Моби, стойте!
Клара Цаханассьян (выходит из паланкина, ос). Сердце, на
нем — наши с тобой инициалы, Альфред! Буквы рассохлись, почти стерлись.
Дерево вы, оно стало толстым и старым, как мы с тобой… (Переходит к
другим “деревьям”.) Старая роща! Как давно я не бывала здесь, с самой
юности, как давно я не пробиралась сквозь ветви, не ступала по темному
мху… Эй вы, жвачные животные, мне опротивели ваши морды. Погуляйте-ка с
паланкином там, за кустами! А ты, Моби, иди к ручью, по тебе соскучилась
твоя рыбка.
Двое громил уходят с паланкином налево. Седьмой муж — направо. Клара
Цаханассьян садится на скамью.
Гляди, косуля!
Третий убегает.
И л л. Охота сейчас запрещена. (Садится рядом с ней.)
Клара Цаханассьян. На этом валуне мы с тобой целовались. Больше сорока
пяти лет назад. Мы любили друг друга в этих кустах, под этим буком, среди
этих мухоморов, на этом мху. Мне было семнадцать, а тебе еще не было
двадцати. Потом ты женился на Матильде Блюм-хард, на ее мелочной лавочке, а
я вышла замуж за Цаха-нассьяна, за его миллиарды. Он нашел меня в
гамбургском публичном доме. Этот старый золотой жук запутался в моих рыжих
волосах.
И л л. Клара!
Клара Цаханассьян. Эй, Боби! Сигару!
Оба слепца. Сигару, сигару!
Дворецкий подходит сзади, подает ей сигару и дает прикурить.
Клара Цаханассьян. Грешный человек, люблю сигары! Мне бы, конечно,
полагалось курить сигары, которые выпускает мой муж, но нет у меня к ним
доверия.
И л л. Я женился на Матильде Блюмхард ради тебя.
Клара Цаханассьян. У нее были деньги.
И л л. Ты была молода, красива. Тебя ждало будущее. Я хотел твоего
счастья и ради этого пожертвовал своим.
Клара Цаханассьян. Ну что ж, это будущее на.
И л л. Если б ты жила здесь, ты была бы такой же нищей, как я.
Клара Цаханассьян. Ты — нищий?
И л л. Разоренный лавочник в разоренном городке.
Клара Цаханассьян. Зато теперь деньги есть у меня.
И л л. С тех пор как ты ушла, у меня не жизнь, а ад.
Клара Цаханассьян. Я теперь сама сущий ад.
И л л. Дома мне поминутно тычут в нос нищетой; мы едва сводим концы с
концами.
Клара Цаханассьян. Твоя Матильда не дала тебе счастья?
И л л. Главное, что счастлива ты.
Клара Цаханассьян. А как твои дети?
И л л. Они понятия не имеют, что такое идеалы!
Клара Цаханассьян. Ну, идеалы они еще найдут.
Илл молчит.
И л л. Я веду жалкую жизнь. Ни разу толком не выезжал из Гюллена. Один
раз съездил в Берлин и один раз в Тессин, вот и все.
Клара Цаханассьян. И незачем ездить. Я знаю свет…
Илл. Потому что ты могла разъезжать.
Клара Цаханассьян. Потому что мир принадле мне.
Илл молчит. Она курит.
Илл. Теперь здесь все будет по-другому.
Клара Цаханассьян. Да.
Илл (осторожно). Ты нам поможешь?
Клара Цаханассьян. Разве я могу бросить в беде родной город?
Илл. Нам нужны миллионы.
Клара Цаханассьян. Миллионов мало.
Илл (восторженно). Ах ты моя кошечка! (В порыве чувства хлопает Клару
Цаханассьян по колену и сразу же отдергивает руку, скорчившись от боли.)
Клара Цаханассьян. Что, больно? Ты ударил по шарниру протеза.
Первый достает из кармана трубку и большой ржавый ключ. Выколачивает
трубку ключом.
Слышишь? Дятел…
И л л. Все так же, как прежде, когда мы были моло и смелые. Солнце
высоко стоит над елями, ослепи шар. Плывут облака, и где-то в чаще
ворожит нам кукушка…
Четвертый. Ку-ку! Ку-ку!
Илл (ощупывает первого). Как прохладна кора дере, ветер шевелит
листву, и она шуршит, как волна по гальке. Все как было… все как было
раньше.
Трое изображающих деревья изо всех сил дуют и размахивают руками.
Эх, если бы вернулись те дни, моя колдунья! Если бы нас не разлучила
жизнь…
Клара Цаханассьян. Ты, правда, этого хотел бы?
И л л. Да! Только этого! Я по-прежнему тебя люблю. (Целует ей правую
руку) Все та же прохладная белая ручка…
Клара Цаханассьян. Чепуха1 Это тоже протез. Из слоновой кости.
Илл (испуганно отдергивает руку). Клара, у тебя все протезы?
Клара Цаханассьян. Почти С тех пор как мой самолет разбился в
Афганистане Все погибли, и экипаж тоже. Одна я выползла из-под обломков –
меня так легко на тот свет не отправишь!
Оба слепца. Ее на тот свет не отправишь! Ее на тот свет не отправишь!
Торжественные звуки духового оркестра. Сверху на середину
сиены снова спускается эмблема гостиницы — позолоченная
фигура апостола. Гюлленцы вносят столы, покрытые рваными
скатертями. На столах соответствующие приборы и угощение.
Один стол ставят посреди сцены, два других — справа и слева,
вдоль рампы. Из глубины появляется священник. Входят другие
горожане, среди них г и м паств трико. Появляются б у р го м и стр,
учитель и полицейский. Гюлленцы аплодируют.
Бургомистр подходит к скамейке, где продолжают сидеть
Клара Цаханассьян и Илл, четверо положили ветви
и смешались с остальными гюлленцами
Бургомистр. Эта бурная овация — в вашу честь, сударыня.
Клара Цаханассьян. Ее заслужил ваш оркестр. Здорово они трубили. Да и
пирамида, которую построили гимнасты, великолепна. Я вообще обожаю мужчин в
три — природа без прикрас.
Бургомистр. Разрешите пригласить вас к столу. (Ве Клару Цаханассьян
к столу, стоящему посередине, и представляет ей жену,) Моя жена.
Клара Цаханассьян (разглядывая жену бургоми в лорнет). Анетхен
Думмермут, наша первая ученица.
Бургомистр (представляя ей вторую даму, такую же высохшую и
озлобленную). Госпожа Илл.
Клара Цаханассьян. Матильдхен Блюмхард? Пом, как ты выглядывала из
дверей своей лавчонки и ловила Альфреда. Ах ты моя прелесть, какая ты стала
бледная и худая!
Справа выбегает врач, усатый, приземистый мужчина
лет пятидесяти, с черными жесткими волосами и лицом,
изрезанным шрамами. На нем потертый фрак.
Врач. Надеюсь, я не опоздал на своем дряхлом “мер”?
Бургомистр. Доктор Нюслин, наш врач.
Клара Цаханассьян (разглядывает доктора в лор, пока тот целует ей
руку). Интересно. Это вы здесь выдаете свидетельства о смерти?
Врач (с удивлением). Свидетельства о смерти?..
Клара Цаханассьян. Неужели у вас в городе ни не умирает?
Врач. Да, сударыня. Это моя обязанность. Такой у нас порядок.
Клара Цаханассьян. Скоро вам придется засви смерть от
разрыва сердца.
Илл (смеясь). Ну разве не прелесть. Ей-богу, прелесть!
Клара Цаханассьян (отворачиваясь от доктора, обращается к гимнасту в
трико). А ну-ка, покажите еще что-нибудь!
Гимнаст приседает и выкидывает вперед руки.
Вот это мускулы! Вы хоть раз кого-нибудь придушили?
Гимнаст (растерянно застывает на корточках). При?
Клара Ц ах ан ас с ьян. А ну-ка отведите руки назад, господин гимнаст.
А теперь сделайте мост.
Илл (смеясь). Ну и юмор у нашей Клары! Какие словечки. Помрешь со
смеху.
Вр а ч (еще не придя в себя). Ну, знаете! От этих шуток дрожь пробирает
по телу.
И л л (со значением). Она обещала нам миллионы!
Бургомистр (задохнувшись). Миллионы?
И л л. Миллионы!
Врач. Черт побери!
Клара Цаханассьян (отворачиваясь от гимнас). Я хочу есть,
бургомистр.
Бургомистр. Мы ждем только вашего мужа, сударыня.
Клара Цаханассьян. Зря. Во-первых, он ловит рыбу, во-вторых, мы
разводимся.
Бургомистр. То есть как разводитесь?
Кл ара Цаханассьян. Да очень просто. Моби тоже будет удивлен. Я выхожу
замуж за немецкого киноактера.
Бургомистр. Но вы говорили, что так счастливы в браке.
К л ара Цаханассьян. У меня все браки счастливые. Но я с детства
мечтала обвенчаться в гюлленском соборе. А детская мечта должна сбываться.
Это будет великолепно!
Все садятся за столы. Клара Цаханассьян — между бургомистром и Иллом.
Радом с бургомистром — его жена, рядом с Илпом –
его жена. Справа за другим столом — учитель, священник,
полицейский. Слева — четверо. Далее — другие почетные гости
с женами. Сзади транспарант: “Добро пожаловать, Клерхен”.
С места поднимается очень веселый, повязанный салфеткой
бургомистр и стучит по бокалу.
Бургомистр. Милостивая государыня! Дорогие жи Гюллена! Вот уже
сорок пять лет, как вы, сударыня, покинули наш город, основанный
владетельным князем Хассо Благородным и так уютно расположенный между
Конрадовым лесом и долиной Пкженрид. Сорок пять лет, почти полвека –
изрядный срок. Много воды утекло с тех пор, много хлебнули мы горя. Тяжело
было людям на земле, тяжко было и нам. Но мы никогда, ни на минуту не
забывали вас, сударыня, нашу Клерхен!
Аплодисменты.
Ни вас, ни вашу семью. Ваша пышущая здоровьем мать…
Илл что-то шепчет ему на ухо.
Увы! Она так рано скончалась от чахотки… Ваш отец был человек
известный. Он воздвиг у вокзала здание, которое никто не пропустит: ни стар,
ни млад…
Илл что-то шепчет ему на ухо.
Здание, которое посещают, как никакое другое. Ваши родители для нас
незабвенны, они символ всех человечес добродетелей. И наконец, вы,
сударыня! Кто не пом ваших белокурых…
Илл снова шепчет ему что-то на ухо.
…золотых волос, которые так поэтично развевались, когда вы, сударыня,
резвились на наших улицах, увы, ставших теперь такими убогими. Уже тогда
весь Гюллен был поко вашим обаянием, и мы все были уверены, что вас ждет
головокружительный успех в международном масштабе. (Достает блокнот) Нет, мы
ничего не забыли. До сих пор в нашей гимназии вас ставят в пример. Вы ведь с
ранних лет поражали своими познаниями в ботанике и зоологии. И разве это
случайно? Врожденная любовь к природе, ко всему живому, беззащитному — вот
в чем корень этого. Ваше неизменное стремление к справедливости, ваша
страсть творить добро уже тогда вызывали всеобщее вос.
Бурные аплодисменты.
Ведь это наша Клерхен тратила с трудом заработанные карманные деньги на
покупку картошки для бедной вдо, которой грозила голодная смерть!
Бурные аплодисменты.
Милостивая государыня! Дорогие граждане города Гюлле! Нежные семена
дали ростки, златовласая озорница превратилась в прекрасную даму, которая
осыпает благо все страждущее человечество. Вспомните о том, что ею
сделано для общества: тут и убежище для молодых матерей, и бесплатный суп
для бедняков, тут и помощь художникам, и ясли для малюток. Я хочу от души
привет любимую дочь Гюллена, которую мы вновь обре под родным
кровом. Ура! Ура! Ура!
Аплодисменты.
Клара Цаханассьян (встает). Бургомистр! Граж Гюллена! Меня глубоко
тронуло, что мой приезд вас так бескорыстно обрадовал. Скажу вам правду — я
вовсе не была такой, какой изобразил меня в своей речи бурго. В школе
меня часто пороли, а картофель для вдовы Болл я и не думала покупать, мы
крали его с Иллом вовсе не потому, что я хотела спасти эту старую сводню от
голода. Мне надо было, чтобы она пускала нас с Иллом в свою кровать, где
было куда приятнее, чем в Петеровом сарае или в Конрадовом лесу. Но все же я
готова внести свой вклад в вашу радость: я решила подарить Гюллену миллиард.
Пятьсот миллионов городу и пятьсот миллио разделить между всеми
жителями.
Мертвая тишина.
Бургомистр (заикаясь). Миллиард?
Общее оцепенение продолжается.
Клара Цаханассьян. При одном условии…
Необузданное ликование охватывает всех присутствующих.
Одни вскакивают на стулья, другие пускаются в пляс. Гимнаст принимается
делать свои упражнения и т.д. и т.п.
И л л (в восторге бьет себя в грудь). Клара! Золото! Чудо! Помереть
можно! Моя колдунья! (Целует ее)
Бургомистр. Сударыня, вы сказали: при одном ус. Могу я
осведомиться, что это за условие?
Клара Цаханассьян. Сейчас скажу. Я даю вам миллиард в обмен на
правосудие.
Мертвая тишина.
Бургомистр. Как это понимать, сударыня? Клара Цаханассьян. Так, как я
сказала. Бургомистр. Но ведь правосудие не продается. Клара Цаханассьян. Все
продается. Бургомистр. Я все-таки ничего не понимаю… Клара Цаханассьян.
Выйди вперед, Боби.
Выходит дворецкий, останавливается в центре между столами и снимает
черные очки.
Дворецкий. Не знаю, сумеет ли кто-нибудь из вас меня узнать?
Учитель. Окружной судья Хофер?
Дворецкий. Правильно. Сорок пять лет назад я был судьей города Гюллена,
а потом служил в апелляционном суде Каффигена до тех пор, пока четверть века
назад госпожа Цаханассьян не предложила мне стать ее дворецким. Может, для
человека с университетским образовани это несколько странная карьера, но
мне было предло такое фантастическое жалованье…
Клара Цаханассьян. Ближе к делу, Боби.
Дворецкий. Как вы слышали, госпожа Цаханассьян дает вам миллиард и
требует за это правосудия. Другими словами, госпожа Клара Цаханассьян
заплатит миллиард за то, чтобы вы осудили беззаконие, которое было учинено
здесь, в Гюллене. Могу я попросить сюда господина Илла?
Илл (встает бледный, испуганный и удивленный). Что вам от меня нужно?
Дворецкий. Прошу вас подойти сюда, господин Илл.
Илл. Пожалуйста. (Подходит с натянутой улыбкой, пожимает плечами)
Дворецкий Дело было в тысяча девятьсот десятом году. Ко мне, тогда
судье города Гюллена, поступил иск о признании отцовства. Клара Вешер, как в
девичестве звали госпожу Клару Цаханассьян, предъявила иск о признании
господина Илла отцом своего внебрачного ребенка.
Илл молчит.
Вы, господин Илл, отрицали свое отцовство И привели в суд двух
свидетелей.
Илл. Нашли что вспомнить. Молодо-зелено…
Клара Цаханассьян. Тоби и Роби, приведите Ко-би и Л оби.
Громилы, жуя резинку, выводят на середину сцены двух слепцов.
Оба слепца. Мы тут как тут! Мы тут как тут!
Дворецкий. Узнаете ли вы этих людей, господин Илл?
Илп молчит,
Оба слепца. Мы Коби и Лоби. Мы Коби и Лоби. Илл. Я их не знаю.
Оба слепца. Мы очень изменились. Мы очень из.
Дворецкий. Назовите свои имена. Первый слепец. Якоб Хюнлейн. Якоб
Хюнлейн. Второй слепец. Людвиг Шпар. Людвиг Шпар. Дворецкий. Ну так как же,
господин Илл?.. И л л. Я их не знаю.
Дворецкий. Якоб Хюнлейн и Людвиг Шпар, узнаете ли вы господина Илла?
Оба слепца. Мы слепые. Мы слепые.
Дворецкий. Узнаете ли вы его по голосу?
Оба слепца. Мы узнаем его голос. Мы узнаем его голос.
Дворецкий. В тысяча девятьсот десятом году я был судьей, а вы –
свидетелями. Что вы показали тогда под присягой в суде Гюллена?
Оба слепца. Что мы спали с Кларой. Что мы оба спали с Кларой.
Дворецкий. В этом вы присягнули передо мной, перед судом, перед Богом.
Это была правда?
Оба слепца. Мы дали ложную присягу. Мы дали ложную присягу.
Дворецкий. Почему вы солгали, Людвиг Шпар и Якоб Хюнлейн?
Оба слепца. Нас подкупил Илл. Нас подкупил Илл.
Дворецкий. Чем?
Оба слепца. Литром водки. Литром водки.
Клара Цаханассьян. Расскажите же, Коби и Лоби, что я с вами сделала?
Дворецкий. Расскажите.
Оба слепца. Дама приказала нас разыскать. Дама приказала нас разыскать.
Дворецкий. Верно. Клара Цаханассьян приказала их искать. По всему
свету. Они эмигрировали: Якоб Хюнлейн в Канаду, а Людвиг Шпар в Австралию.
Но она их нашла. Что же она с вами сделала?
Оба слепца. Она отдала нас Тоби и Роби. Она отдала нас Тоби и Роби.
Дворецкий. Что с вами сделали Тоби и Роби?
Оба слепца. Кастрировали и ослепили. Кастрирова и ослепили.
Дворецкий. Таково это дело: перед вами — судья, ответчик, два
лжесвидетеля и судебная ошибка, совершен в тысяча девятьсот десятом
году. Я правильно все осветил, истица?
Клара Цаханассьян (встает). Да.
Илл (топает ногой). Но срок давности миновал, все это было в
незапамятные времена. Старая дурацкая ис.
Дворецкий. Что стало с вашим ребенком, истица?
Клара Цаханассьян (тихо). Он прожил всего год.
Дворецкий. Ас вами?
Клара Цаханассьян. Я стала проституткой.
Дворецкий. Почему?
Клара Цаханассьян. Меня обрек на это суд.
Дворецкий. И теперь вы требуете, чтобы свершилось правосудие?
Клара Цаханассьян. Да. Теперь мне это по сред. Город Гюллен
получит миллиард, если кто-нибудь убьет Альфреда Илла.
Мертвая тишина. Жена Илла бросается к мужу и обнимает его.
Госпожа Илл. Фреди!
Илл. Как ты можешь этого требовать, моя колдунья? Ведь позади такая
длинная жизнь…
Клара Цаханассьян. Жизнь позади длинная,, но я ничего не забыла. Ни
Конрадова леса, ни Петерова сарая, ни кровати вдовы Болл, ни твоего
предательства. Мы уже старики, ты опустился, а меня искромсали хирурги. И
те я хочу свести с тобой счеты, ты сам выбрал свой путь, а я свой не
выбирала. Только что, сидя в лесу, где прошла наша юность, ты хотел вернуть
прошлое. Ну вот, я его возвращаю тебе, но требую правосудия — правосудия в
обмен на миллиард.
Бургомистр (встает бледный, с достоинством). Гос Цаханассьян! Мы
пока еще живем в Европе, и мы христиане. От имени города Гюллена и во имя
гуманизма я отвергаю ваше предложение. Лучше быть нищим, чем палачом.
Бурные аплодисменты.
Клара Цаханассьян. Я подожду.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Все тот же городишко. В глубине фасад гостиницы
“Золотой апостол” с обшарпанной лепниной в стиле
модерн. Балкон. Справа — вывеска “Альфред Илл. Магазин”.
Под вывеской — грязный прилавок, за ним полки, забитые
всяким хламом. Когда кто-нибудь входит в условно
обозначенную дверь, тонко звенит колокольчик. Налево
вывеска: “Полиция”. Под ней дощатый стол, на нем телефон.
Два стула. Утро. Роби и Тоби, как всегда жуя резинку,
проносят через сцену в гостиницу траурные венки и букеты.
Илл следит за ними через окно своей лавчонки. Его дочь подметает пол.
Сын закуривает сигару.
Илл. Опять венки.
С ы н. Каждый день они их таскают с вокзала.
Илл. Украшают пустой гроб в “Золотом апостоле”.
Сын. Путают, а никому не страшно.
Илл. Весь город за меня.
Сын закуривает.
Мать придет завтракать?
Дочь. Нет. Она устала.
Илл. Хорошая мать вам досталась, детки. Ей-богу. Должен вам это
сказать. Хорошая мать. Пусть побудет одна, пусть передохнет. А мы
позавтракаем втроем. Давно мы этого не делали. Я зажарю яичницу и открою
коробку американской ветчины. Закатим княжеский пир. Совсем как в те
счастливые годы, когда у нас в городе процветало “Место под солнцем”.
Сын. Ты меня извини, (Тушит сигарету.)
Илл. Не хочешь с нами поесть, Карл?
Сын. Схожу на вокзал. Там заболел носильщик. Мо, им понадобится
замена.
Илл. Ну, таскать тяжести в такой зной — разве это занятие для моего
сына?
Сын. Лучше хоть такая работа, чем никакой! (Уходит.)
Дочь (встает). И я пойду, отец.
Илл. И ты? Так-так. А куда ты пойдешь, разрешите спросить?
Дочь. На биржу труда. Может, найдется хоть какое-нибудь место. (Уходит)
Илл растроган. Он вытаскивает платок и сморкается. Илл. Прекрасные
дети. Завидные дети.
С балкона гостиницы доносятся звуки гитары
Голос Клары Цаханассьян. Дай-ка мою левую ногу, Боби.
Голос дворецкого. Никак не найду. Голос Клары Цаханассьян. Да она там,
на комо, за флердоранжем.
К Иллу входит покупатель — п е р в ы и .
Илл. Доброе утро, Хофбауэр. Первый. Пачку сигарет. Илл. Как всегда.
Первый. Нет, не эту, а вон ту, зеленую. Илл. Она дороже. Первый.
Запишите за мной. Илл. Ладно, Хофбауэр, Для вас… ведь мы должны
поддерживать друг друга.
Первый. Там кто-то играет на гитаре. Илл. Бандит из Синг-Синга.
Из гостиницы выходят слеп ц ы. Они несут удочки и прочую рыболовную
снасть.
Оба слепца. С добрым утром., Альфред! С добрым утром!
Илл. Пошли вы ко всем чертям!
Оба слепца. Мы идем ловить рыбку. Мы идем ловить рыбку. (Уходят
налево.)
Первый. Они пошли к ручейку.
Илл. Со снастью ее седьмого мужа.
Первый. Говорят, его табачные плантации ухнули.
Илл. Их тоже зацапала миллиардерша.
Первый. Зато и закатит же она пышную свадьбу со своим восьмым! Вчера
была помолвка.

На балконе гостиницы появляется Клара Цаханассьян
в утреннем туалете. Она пробует, как движется правая рука
и левая нога. Слышны звуки гитары, которая сопровождает
все сцены на балконе: как при оперном речитативе мелодии
зависят от текста — иногда играют вальс, иногда отрывки
из различных национальных гимнов и т.п.
Клара Цаханассьян. Ну вот, теперь меня опять свинтили. А ну-ка,
армянскую, Роби.
Звучит гитара.
Эту песню так любил мой первый муж. Вечно требовал, чтобы ее играли.
Каждое утро. Он был классический мужчина — этот старый финансист со всеми
его бессчет танкерами, скаковыми лошадьми и миллиардами. За него хоть
имело смысл выйти замуж. И какой прекрасный наставник… во всех этих…
танцах, какой только он не знал чертовщины! Я у него полный курс прошла.
Две женщины с посудой для молока подходят к прилавку Илла.
Первая женщина. Молока, господин Илл.
Вторая женщина. И в мой кувшин тоже.
И л л. С добрым утром! Значит, по литру молока каждой из дам?
{Открывает бидон и собирается опустить туда черпак.)
Первая женщина. Цельного молока, господин Илл.
Вторая женщина. Два литра цельного молока, господин Илл.
Илл. Неснятого? (Открывает другой бидон, зачерпыва и наливает
молоко.)
К л ара Цаханассьян (рассматривая в лорнет ут пейзаж). Какое
дивное осеннее утро. На улицах прозрачный туман, как серебристый дымок, и
над головой фиалковое небо, вроде того, что так любил рисовать граф Холк,
мой третий; он был министр иностранных дел, но все свободное время писал
картины. Отвратительные! (Са) Да он и сам был порядочная дрянь.
Первая женщина. И масла. Двести грамм.
Вторая женщина. И белого хлеба. Два кило.
Илл. Вы получили наследство, дорогие дамы, вижу, вы получили
наследство.
Обе женщины. Да нет. Запишите за нами.
Илл. Что ж, все за одного, значит, и один за всех…
Первая женщина. Да, еще шоколад за два двадцать.
Вторая женщина. А мне за четыре сорок.
Илл. Тоже записать?
Первая женщина. Конечно.
Вторая женщина. Это мы съедим здесь, господин Илл.
Первая женщина. Туту вас очень мило, господин Илл.
Садятся у прилавка и едят шоколад.
Клара Цаханассьян. Сигару “Уинстон”. Надо же мне хоть разок попробовать
марку, которую выпускал мой седьмой. Особенно теперь, когда мы развелись.
Бедный Моби, он так любил ловить рыбу. Представляю, как ему грустно одному в
поезде ехать в Португалию.
Дворецкий подает ей сигару и зажигает огонь.
Первый. Вон она сидит на балконе и курит сигару.
Илл. Всегда безбожно дорогие сорта!
Первый. Позор!.. И не стыдно ей при этом смотреть на бедствия, которые
терпит человечество!
Клара Цаханассьян (курит). Странно! Вполне приличная…
Илл. Она просчиталась. Пусть я старый грешник, Хофбауэр, но кто из нас
без греха? Да, я сыграл с ней бессовестную шутку, но ведь я был
мальчишкой… А вот когда в “Золотом апостоле” граждане Гюллена, забыв о
нищете, как один, отвергли ее деньги — это был самый счастливый час в моей
жизни.
Клара Цаханассьян. Виски, Боби. Чистое.
К прилавку Илла подходит втор о и покупатель, такой же нищий, такой же
оборванный, как и другие.
Второй. Доброе утро. Сегодня будет жара.
Первый. Золотая осень.
Илл. Ну и бойко же я торгую с самого утра. Бывало, целый день никто не
заглянет, а в последнее время — большой наплыв.
Первый. Надо же нам вас поддержать. Вы ведь наш Илл. Вы за нами как за
каменной стеной.
Обе женщины (продолжая есть шоколад). Как за каменной стеной, господин
Илл. Как за каменной стеной.
В т о р о и. Ты ведь, в конце концов, самый популярный человеке городе.
Первый. Самая важная у нас персона. Второй. Весной мы тебя выберем
бургомистром. Первый. Это уж точно.
Обе женщины (жуя шоколад). Это уж точно. Второй. Водки, пожалуйста.
Идя вдет к полке. Дворецкий подает Кларе Цаханассьян виски.
Клара Цаханассьян. Пойди разбуди нового. Не люблю, когда мои мужья так
долго спят.
И л л (второму). Три десять.
Второй. Не это.
И л л. Ты же всегда это пил.
Второй. Дай мне коньяку.
И л л. А его цена двадцать тридцать пять. Никому это не по карману.
Второй. Надо же себя побаловать.
Через сцену пробегает полуодет а я девушка. Ее преследует То6и.
Первая женщина (продолжая есть шоколад). Скан! Как она себя ведет,
эта Луиза.
Вторая женщина (жуя шоколад). А еще помолвле с тем белокурым
музыкантом, знаешь, он живет на улице Бертольда Шварца.
Илл (подает коньяк). Прошу.
Второй. И табачку. Трубочного.
И л л. Хорошо.
Второй. Только заграничного.
Илл подсчитывает, на сколько второй набрал товара.
На балкон выходит восьмой муж–киноактер,
высокий, стройный, с рыжими усами, в халате.
Эту роль может исполнять тот же актер,
который играл седьмого мужа.
Восьмой муж. Хопси, разве это не очаровательно: наш первый завтрак
после помолвки? Ну, просто сон тут, на этом маленьком балконе, под шепот
липы и плеск фонтана, а внизу прямо на мостовой бродят куры, спешат
озабоченные домашние хозяйки. А там позади, за город крышами,
колокольня собора.
Клара Цаханассьян. Сядь, Хоби, помолчи. У меня у самой есть глаза. Не
философствуй, это не твоя стихия.
Второй. Теперь там с ней сидит и муж.
Первая женщина (продолжая есть шоколад). Вось муж.
Вторая женщина (продолжая есть шоколад). Вид мужчина, киноартист.
Моя дочь видела его в роли браконьера в одном фильме по Гантхоферу*.
Первая женщина. А я — в роли священника в картине по роману Грэма
Грина.
Восьмой муж целует Клару Цаханассьян. Аккорд гитары.
Второй. За деньги что хочешь можно купить. (Спле)
Первый. Но не у нас. (Ударяет кулаком по столу.)
Илл. Двадцать три восемьдесят.
Втор о и. Запиши за мной.
Илл, Ну уж ладно, запишу, в виде исключения. Эта неделя — не в счет.
Но смотри, заплати мне первого, как получишь пособие по безработице.
Второй идет к двери.
Хельмесбергер!
Второй останавливается.
(Подходит к нему.) У тебя новые ботинки. Новые желтые ботинки.
Второй. Ну и что?
Илл (смотрит на ноги первого). И у тебя, Хофбауэр. И у тебя новые
ботинки. (Смотрит на женщин и медленно, в ужасе, подходит к ним.) И у вас
тоже. Новые желтые туфли. Новые желтые туфли.
П ер вы и. Не понимаю, что тут особенного?
Второй. Нельзя же всю жизнь ходить в старых баш.
Илл. Новые ботинки… На что вы могли купить новые ботинки?
Обе женщины. В долг, господин Илл, в долг.
И л л. В долг? И у меня в долг. Курите лучший табак. Пьете лучшее
молоко. Коньяк… Почему вам лавки стали отпускать в долг?
В т о р о и. Но ведь и ты отпускаешь нам в долг. И л л. Чем вы
собираетесь платить?
Молчание. Илл хватает товары с полки и бросает в покупателей. Все
разбегаются.
Чем вы хотите заплатить? Чем вы хотите заплатить? Чем? Чем? (Бежит за
ними.)
Восьмой муж. Там шум какой-то.
Клара Цаханассьян. Захолустье.
Восьмой муж. Кажется, в этой лавчонке внизу что-то случилось.
Клара Цахан ас сьян. Наверно, ссорятся из-за цены на мясо.
Мощный аккорд гитары. Восьмой муж испуганно вскакивает.
Восьмой муж. Господи спаси! Ты слышала, Холей?
Клара Цаханассьян. Это черный барс рычит.
Восьмой муж (изумленно). Черный барс?
Клара Цаханассьян. Подарок паши из Мараке-ша. Бегает тут рядом, в
гостиной. Громадный злющий котище с горящими глазами. Мой любимец.
Внизу, слева, садится за стол полицейский.
Пьет пиво, разговаривает медленно и рассудительно.
Сзади к нему подходит Илл.
Клара Цаханассьян. Можешь подавать на стол, Боби.
Полицейский. Чем могу служить, Илл? Прошу вас, присядьте.
Илл продолжает стоять.
Чего это вы дрожите?
Илл. Я требую, чтобы арестовали Клару Цаханассьян.
Полицейский (набивает трубку и, не торопясь, закуривает}. Странно.
Крайне странно…
Дворецкий накрывает на балконе завтрак и подает письма.
И л л. Я требую этого как будущий бургомистр. Полицейский (раскуривая
трубку). Но выборы еще не состоялись.
Илл. Арестуйте эту даму немедленно.
Полицейский. Сделайте письменное заявление. А уж будет ли она
арестована, решит полиция. В чем же она провинилась?
Илл. Она подстрекает жителей Гюллена меня убить.
Полицейский. По-вашему, я должен за это се арес? (Наливает себе
пива.)
Клара Цаханассьян. Письма. От Айка. И от Неру. Шлют поздравления.
Илл. Но ведь это ваш долг!
Полицейский. Странно… Крайне странно… (Пьет пиво)
Илл. Ничего тут нет странного, Самое обыкновенное дело.
Полицейский. Мой дорогой! Все это вовсе не так обыкновенно. Давайте
разберемся по существу Старуха сделала городу Гюллену предложение: за
миллиард вас… понимаете, о чем я говорю. Это точно, я сам слышал. Но разве
это основание, чтобы полиция принимала какие-либо меры против госпожи Клары
Цаханассьян? Ведь мы должны соблюдать закон.
Илл. Но она подстрекает к убийству!
Полицейский. Обождите минутку, дорогой. Под к убийству
подсудно только тогда, когда оно сделано всерьез. Разве не так?
Илл. Несомненно.
Полицейский. Значит, так. Ее предложение никто не может принять
всерьез, потому что миллиард, который она предложила, — цена не реальная,,
и вы это сами понимаете; за такое убийство можно заплатить тысячу, ну, от
силы две тысячи, уж никак не больше. Значит, отсюда можно заклю, что
предложение это несерьезное. Но если бы оно и было сделано всерьез, мы и
тогда не стали бы принимать его всерьез, ведь это означало бы, что она
сумасшедшая. Ясно?
Илл. Ее предложение угрожает моей жизни, вахмистр, сумасшедшая она или
нет. Это яснее ясного.
Полицейский. Ничуть. Ничего тут нет ясного. Само по себе предложение
вам ничем не угрожает, а вот другое дело, если предложение будет принято…
Укажите мне на попытку его осуществления, на человека, скажем, который бы
поднял на вас оружие, и я тотчас же приму необходи меры. Но ведь именно
это предложение не принял ни один человек в Гюллене, напротив. Собрание в
“Золотом апостоле” единодушно отвергло его. Пусть с опозданием, но я вас с
этим от души поздравляю. (Льет пиво.)
И л л. А я вовсе не так в этом уверен, господин вахмистр.
Полицейский. Вы не уверены?
И л л. Мои покупатели стали покупать самое лучшее молоко, самый лучший
хлеб, самые лучшие сигареты.
Полицейский. Радуйтесь! Значит, и ваши дела по куда лучше! (Льет
пиво.)
Клара Цаханассьян. Боби! Распорядись купить акции Дюпона.
И л л. Хельмесбергер купил у меня коньяк. А он уже много лет не
зарабатывает и держится только на даровой похлебке.
Полицейский. Вечерком и я попробую этот коньяк. Хельмесбергер меня
пригласил. (Льет пиво.)
И л л. На всех новая обувь. Новые желтые ботинки.
Полицейски и. А чем вам не нравится новая обувь? На мне, кстати, тоже
новые ботинки. (Показывает новые ботинки)
И л л. И вы тоже…
Полицейский. Как видите.
И л л. И тоже желтые. Вы пьете пльзеньское пиво.
Полицейский. Вкусное пиво!
И л л. Но прежде вы пили только местное?
Полицейский. Бурда.
Музыка по радио.
И л л. Вы слышите?
Полицейский. Что?
И л л. Музыку.
Полицейский. “Веселая вдова”.
И л л. Радио.
П о л и ц е и с к и и. Да, тут совсем рядом, у Хагхолшера. Надо
сказать, чтобы он закрывал окна. (Записывает.)
Илл. Но откуда у Хагхольцера приемник?
Полицейский. Это его личное дело.
И л л. Скажите, господин вахмистр, чем вы собираетесь расплачиваться за
пльзеньское пиво и за желтые ботинки?
Полицейский. Это мое личное дело.
Звонит телефон. (Берет трубку) Полиция.
Клара Цаханассьян. Боби, сообщи русским по телефону, что я принимаю их
предложение.
Полицейский. Все в порядке. (Вешает трубку.)
И л л. А чем будут расплачиваться мои покупатели?
Полицейский. Полиции это не касается. (Встает и снимает со спинки стула
винтовку.)
И л л. А меня касается. Они будут расплачиваться моей жизнью.
Полицейский. Вам никто не угрожает. (Заряжает винтовку.)
И л л. Город все больше залезает в долги. Растут долги, и растет
достаток. Вместе с достатком растет необходи меня убить. И дама может
спокойно сидеть у себя на балконе, попивать кофе, курить сигары и ждать.
Просто ждать.
Полицейский. Вы фантазируете.
Ил л. Все вы ждете! (Стучит кулаком по столу.)
Полицейский. Выхватили лишний стаканчик, Илл. (Возится с винтовкой.) Ну
вот, зарядил. Теперь вы можете успокоиться. Полиция для того и существует,
чтобы все уважали законы, чтобы в стране был порядок и жизнь ее граждан была
в безопасности. Она знает, в чем ее долг. Стоит возникнуть даже намеку на
малейшую опасность — полиция тут же примет меры. Уж будьте спокойны,
госпо Илл.
Илл (тихо). А почему у вас во рту новый золотой зуб, господин вахмистр?
Полицейский. А?!
Илл. Новенький золотой зуб. И как блестит!
Полицейский. Вы что, рехнулись? (Направляет на Илла винтовку, и тот
медленно поднимает руки вверх) У меня нет времени выслушивать твои бредни. И
без того дел хватает. У миллиардерши сбежал ее любимец, черный барс. За ним
нужно организовать погоню. (Уходит)
Илл. Погоня идет за мной. За мной.
Клара Цаханассьян (читает письмо). Он при, законодатель мод, мой
пятый, самый красивый из мужей. Он каждый раз придумывает для меня новую
модель подвенечного платья… Роби, сыграй менуэт.
Менуэт на гитаре. Восьмой муж. Но твоим пятым мужем был хирург.
Клара Цаханассьян. Нет, хирург — это шестой. (Распечатывает следующее
письмо) От короля железных дорог Запада.
Восьмой м уж (с удивлением). О нем я еще не слыхал.
Клара Цаханассьян, Это мой четвертый. Бан. Его акции теперь
принадлежат мне. Я соблазнила его в Букингемском дворце.
Восьмой м уж. Но ведь то был лорд Измаил?
Клар а Цахан а ссьян. Пожалуй, да. Ты прав, Хоби. Совсем о нем забыла.
И о его замке в Йорк-шире. Значит, это письмо от моего второго. Я с ним
познакомилась в Каире. Мы целовались под сфинксами. Это был чудесный вечер.
Справа — перемена декораций. Опускается табличка: “Ратуша”.
Тр ети и входит, задвигает кассу и поворачивает прилавок –
теперь это письменный стол. Появляется бургомистр,
кладет на стол револьвер и садится. Слева входит И л л.
На стене висит проект нового здания ратуши.
И л л. Мне надо с вами поговорить, бургомистр. Бургомистр. Прошу.
И л л. Как мужчина с мужчиной. Как ваш будущий преемник.
Бургомистр. Слушаю.
Илл продолжает стоять, смотрит на револьвер.
Сбежал черный барс госпожи Цаханассьян. Он забрался в собор. Нельзя
ходить безоружным.
Илл. Еще бы.
Бургомистр. Я призвал всех мужчин взяться за ору. Детей задержат в
школе.
Илл (недоверчиво). А не слишком ли много шума?
Бургомистр. Охота на хищника!
Дворецкий (входя). Президент Международного банка, сударыня. Только что
прилетел из Нью-Йорка.
Клара Цаханассьян.Я никого не принимаю. Пусть летит обратно.
Бургомистр. Что вас тревожит? Говорите откро.
Илл (подозрительно). Вы курите хорошие сигареты?
Бургомистр. Это светлый табак — сигареты “Пегас”.
Илл. Очень дорогие…
Бургомистр. Зато приличные.
Илл. Раньше вы курили другие.
Бургомистр. Да. “Пять коней”.
И л л. Те были дешевле.
Бургомистр. Но невыносимо крепкие.
Илл. И на вас новый галстук?
Бургомистр. Шелковый.
Илл. И ботинки вы себе купили новые?
Бургомистр. Я их выписал из Калъберштадта. Но, странно, откуда вы все
это знаете?
Илл. Поэтому-то я к вам и пришел.
Бургомистр. Что с вами? Вы так побледнели. Вы больны?
Илл. Я боюсь!
Бургомистр. Боитесь?
Илл. Достаток растет.
Бургомистр. Вот это новость! И, скажу откровенно, она очень меня
радует.
И л л. Я прошу защиты у властей.
Бургомистр. Вот как! С чего это?
Илл. Сами знаете, господин бургомистр.
Бургомистр. У вас есть подозрения?
И л л. За мою голову дают миллиард.
Бургомистр. Обратитесь в полицию.
Илл. Я обращался в полицию.
Бургомистр. Значит, вам нечего волноваться.
Илл. Во рту полицейского блестит новый золотой зуб.
Бургомистр. Вы забыли, что находитесь в Гюллене, городе с великими
гуманистическими традициями. Здесь ночевал Гете, здесь написал свой квартет
Брамс. Это к чему-то обязывает.
Третий (входит и вносит пишущую машинку). Новая пишущая машинка,
господин бургомистр. Ремингтон.
Бургомистр. Отнесите в канцелярию.
Третий уходит направо.
Мы не заслужили такой неблагодарности. Если вы нам не доверяете, — мне
очень жаль. От вас я не ждал такого нигилизма. Мы живем в государстве, где
существуют за.
Илл. Тогда арестуйте ее.
Бургомистр. Странно. В высшей степени странно!
Илл. Это же сказал и полицейский.
Бургомистр. В конце концов, ее поведение, видит Бог, можно понять. Ведь
вы подкупили двух наших горо, подбили их на лжесвидетельство и толкнули
юную девушку на пагубный путь.
И л л. Однако на этом пагубном пути она подобрала несколько миллиардов,
господин бургомистр.
Молчание,
Бургомистр. Давайте говорить начистоту.
И л л. Для этого я сюда и пришел.
Бургомистр. Поговорим как мужчина с мужчиной, вы сами об этом просили.
У вас нет морального права требовать ее ареста, а о том, что вы будете
бургомистром, не может быть и речи Мне очень жаль, но я должен вам это прямо
сказать.
И л л. Это официальное заявление?
Бургомистр. Да. По поручению партий.
И л л. Понятно. (Медленно отходит налево и, стоя спи к бургомистру,
в оцепенении смотрит в окно.)
Бургомистр. Из того, что мы отвергли предложение дамы, вовсе не
следует, что мы оправдываем ваше преступ. Сами понимаете — кандидат в
бургомистры должен отвечать определенным моральным требованиям, чего о вас,
к сожалению, сказать нельзя. Хотя наше глубокое дружест расположение
к вам, разумеется, остается в силе.
Слева выхолят Роби и Тоби. Они опять несут венки и букеты; исчезают в
“Золотом апостоле”.
Самое лучшее — молчать по поводу всей этой истории. Я просил редакцию
“Гонца народа” не предавать дело гласности.
Ил л (оборачиваясь). Там украшают мой гроб, бурго. Молчать для
меня слишком опасно.
Бургомистр. С чего это вы взяли, милейший Илл? Вам следует благодарить
нас за попытку похоронить эту позорную историю, предать ее забвению.
Илл. Пока я говорю, у меня еще есть надежда на спасение.
Б ур го м и с тр. Но это уж слишком! Кто вам угрожает?
Илл. Один из вас.
Бургомистр (поднимаясь). Кого вы подозреваете? Назовите имя, и я тотчас
назначу следствие. Самое нели следствие.
Илл. Каждого из вас.
Бургомистр. От лица города Гюллена я протестую против таких
безответственных обвинений!
Илл. Никто не хочет меня убивать. Каждый надеется, что убьет другой. И
однажды этот другой найдется.
Бургомистр. У вас галлюцинации!
Илл. Я вижу у вас проект на стене. Вы собираетесь строить новую ратушу?
(Показывает на проект.)
Бургомистр. Бог ты мой! Неужели мы не можем составить проект?
Илл. Вы уже торгуете моей смертью?
Бургомистр. Дорогой мой, если бы я, как политик, не имел возможности
мечтать о лучшем будущем, не связывая его с преступлением, — я бы давно
подал в отставку. Можете быть уверены,
Илл. Вы приговорили меня к смерти,
Бургомистр. Господин Илл!
Илл (тихо). Ваш проект — лучшее тому доказательство! Самое лучшее
доказательство!
Клара Цаханассьян. Онассис* приедет, и герцог с герцогиней, и Ага.
Восьмой муж. Али?
Клара Цаханассьян. Вся эта бражка с Ривьеры
Восьмой муж. А журналисты?
Клара Цаханассьян. Со всех концов мира. Когда я выхожу замуж, от прессы
нет отбоя. Газетам нужна я, а мне нужны газеты. (Распечатывает следующее
письмо,) От графа Холка.
Восьмой муж. Послушай, Хопси! Неужели наш первый семейный завтрак
должен сопровождаться чтени писем от всех твоих бывших мужей?
Клара Цаханассьян Я не хочу терять общую перспективу.
Восьмой муж (с болью), У меня есть свои проблемы. (Встает и смотрит на
Гюллен.)
Клара Цахан асе ьян. Что-нибудь случилось ствомм “порше”?
Восьмой м уж. Да нет. Меня угнетает этот жалкий городишко. Ну хорошо –
шелестят липы, поют птич, плещет фонтан — и так целый день! Все
погружено в глубокий, ничем не тревожимый сытый и уютный покой. Никакого
величия, ни малейшего дыхания трагедни. Ни одной моральной приметы нашей
великой эпохи.

Слева выходит священнике охотничьим ружьем через плечо. Он усаживается
за стол, за которым раньше сидел
полицейский. Набрасывает на стол белый покров
с черным крестом. Снимает ружье и прислоняет его к стене
гостиницы. Служка помогает ему облачиться. Темнеет.
Священник. Войдите сюда в ризницу, Илл.
Илл входит слева.
Тут темно, но зато прохладно.
И л л. Я не хочу вам мешать, господин священник.
Священник. Храм Божий открыт для всех. (Замеча, что Им разглядывает
ружье.) Не удивляйтесь, что здесь ружье. Черный барс госпожи Цаханассьян
рыщет вокруг. Только что он был здесь, а теперь спрятался в Петеровом сарае.
Илл. Я взываю о помощи.
Священник. В чем дело?
Илл. Мне страшно.
Священник. Страшно? Кого вы боитесь?
Илл. Людей.
Священник. Боитесь, что они убьют вас, Илл?
Илл. Они охотятся за мной, как за диким зверем.
Священник. Бояться надо не людей, а Бога, не смерти тела, а гибели
души… (Служке.) Застегни мне сзади рясу.
Теперь видно, что вдоль всех кулис стоят горожане.
Сперва мы замечаем полицейского, затем бургомистра,
четверых, художника, учителя. Они бродят по сцене,
держа ружья наизготовку и что-то тревожно высматривая.
Илл. Речь идет о моей жизни.
Священник. О вашей вечной жизни.
Илл. Достаток в городе растет…
Священник. Все это вам мерещится из-за нечистой совести.
Илл. Люди повеселели. Девушки наряжаются. Юноши щеголяют в ярких
рубашках. Гюллен готовится торжест отпраздновать мое убийство, и я
подыхаю от страха.
Священник. На благо, только на благо вам это испытание.
Илл. Но ведь это ад!
Священник. Ад вы несете в себе. Вы старше меня и тешите себя надеждой,
что знаете людей. А ведь познать нам дано только самою себя. Если много лет
назад вы предали девушку из-за денег, не надо думать, что сегодня люди
предадут из-за денег вас. Вы мерите всех на свою мерку. Что ж, это
естественно. Причина, которая пробуж в нас страх, спрятана в нашем
сердце, гнездится в наших грехах; поймите это, и тогда вы поборете то, что
вас мучит; найдете оружие, чтобы победить свой страх.
Илл. Зиметхоферы купили стиральную машину.
Священник. Это их личное дело.
Илл. В кредит.
Священник. Думайте лучше о бессмертии вашей души.
Илл. Штокеры завели телевизор.
Священник. Молитесь! Служка, дай мне воротник!
Служка надевает на священника круглый воротник.
Прислушайтесь к голосу своей совести, Илл. Покаяние — вот благой путь,
не то все на свете будет питать ваш страх. Это единственный выход. Другого
нам не дано.
Молчание. Вооруженные горожане незаметно исчезают. Опять кулисы
погружаются в темноту. Звонит пожарный колокол.
А теперь мне пора приступить к моим обязанностям — я должен крестить
ребенка. (Служке.) Дай сюда Библию, псалтырь и молитвенник. Новорожденный
уже подает голос. Скоро его душа будет в безопасности, и он узрит то
единственное сияние, которое освещает мрак вселенной.
Начинает звонить второй колокол.
И л л. А это еще что за колокол?
Священник. Хорош? Удивительный тон, свободный и сильный. Вот это благо,
настоящее благо.
Илл (кричит). И вы, служитель Божий! И вы!
Священник (кидается к Иллу и обнимает его). Беги! И верующие и
безбожники — все мы одинаково слабы, Беги. Колокол звонит в Гюллене,
колокол предательства! Беги и не вводи нас во искушение…
Два выстрела. Илл падает. (Склоняется над ним.) Беги! Беги!
Клара Цаханассьян. Боби, там стреляют. Дворецкий. Да, сударыня. Клара
Цаханассьян. А зачем? Дворецкий. Черный барс сбежал! Клара Цаханассьян.
Убили его? Дворецкий. Лежит мертвый перед лавкой Илла. Клара Цаханассьян.
Жаль зверька. А ну-ка, тра марш, Роби.
На гитаре исполняется траурный марш. Балкон исчезает.
Колокольный звон. На сцене — декорации начала первого действия.
Вокзал. Только вместо рваного расписания висит новенькое. Видны
огромные плакаты. На одном сияет желтое солнце, и под ним
надпись: “Поезжайте на Юг”; на втором: “Посетите действо
“Страсти Господни* в Обераммершу”, На заднем плане видны
новые крыши Гюллена и строительные краны. Слышен грохот
проезжающего экспресса. Начальник станции поднимает флажок.
Из глубины сцены выходит Илл со стареньким чемоданчиком
в руке; он озирается. Медленно” словно ненароком, со всех сторон
подходят горожане. Илл в замешательстве останавливается.
Бургомистр. Здравствуй, Илл!
Все. Здравствуй! Здравствуй!
Илл (робко). Здравствуйте,
Учитель. Куда это вы отправляетесь с чемоданом?
Все. Куда вы отправляетесь?
Илл. На вокзал.
Бургомистр. Мы вас проводим.
Все. Мы вас проводим. Мы вас проводим.
Все больше и больше горожан заполняют сцену.
И л л. Не провожайте меня. Право же, не надо. С какой это стати?
Бургомистр. Вы уезжаете, Илл?
Илл. Я уезжаю.
Полицейский. Куда же вы едете?
И л л. Сам не знаю. Сперва в Кальберштадт, а потом и дальше…
Учитель. Ага. А потом — дальше.
Илл. Лучше бы всего в Австралию. Как-нибудь на это наберу денег.
(Продолжает свой путь к вокзалу.)
В с е. В Австралию! В Австралию!
Бургомистр. Ну, а почему это вы вдруг собрались?
Илл (смущенно). Нельзя же всю жизнь сидеть на одном месте, год за
годом, год за годом… (Бежит на перрон.)
Горожане окружают его.

Бургомистр. Эмигрировать в Австралию? Ну, это просто смешно.
Врач. И для вас крайне опасно.
Учитель. Один из этих кастратов тоже пытался эми в Австралию.
Полицейский. Туг для вас самое безопасное место.
Все. Самое безопасное! Самое безопасное!
Илл (озирается, как затравленный зверь. Тихо). Я по в Каффиген
письмо начальнику полиции…
Полицейский. Ну и что?
Илл. Никакого ответа.
У ч ител ь. Ваша подозрительность просто непостижима!
Бургомистр. Никто и не думает вас убивать.
Все. Никто. Никто,
Илл. На почте перехватили мое письмо.
Художник. Какая чушь!
Бургомистр. Начальник почты — депутат магистрата!
Учитель. Честнейший человек!
Все. Честнейший! Честнейший!
Илл. Читайте, здесь написано: “Поезжайте на Юг”.
Врач. Что из этого следует?
Илл. “Посетите действо “Страсти господни” в Обераммергау”.
У ч ител ь. Ну и что из этого?
Илл. Город строится!
Бургомистр. Ну и что из этого?
Илл. На всех вас новые штаны.
П е р в ы и. Ну и что из этого?
И л л. Вы становитесь все богаче, все зажиточнее!
В с е. Ну и что из этого?
Удар станционного колокола.
Учитель. Вы же видите, как вас все любят.
Бургомистр. Все жители Гюллена вас провожают
Все. Весь город. Весь город.
И л л. Я об этом не просил.
Второй. Разве нам нельзя с тобой попрощаться?
Бургомистр. Мы ведь старые друзья.
Все. Мы ведь старые друзья! Мы ведь старые друзья1
Грохот приближающегося поезда. Начальник станции поднимае флажок. Слева
появляется кондуктор, он словно только что соскочил с подножки.
Кондуктор (кричит протяжно). Гюллен!
Бургомистр. Это ваш поезд.
Все. Ваш поезд. Ваш поезд.
Бургомистр. Ну, Илл, счастливого вам пути.
Все. Счастливого пути! Счастливого пути!
Врач. Прекрасной, долгой жизни.
Все. Прекрасной, долгой жизни!
Горожане толпятся вокруг Илла.
Бургомистр. Вам пора. Садитесь же, Бога ради, поскорей в этот поезд.
Это почтовый до Кальберштадта. Полицейский. Желаю счастья в Австралии. Все.
Много счастья! Много счастья!
Илл стоит неподвижно, вглядываясь в лица провожающих.
Илл (тихо). Зачем вы все сюда пришли? Полицейский. И вы еще недовольны?
Начальник станции. Прошу садиться в вагоны. Илл. Почему вы меня обступили?
Бургомистр. Мы и не думали вас обступать. Илл. Пустите меня! Учитель. Мы вас
не держим. Все. Мы вас не держим. Мы вас не держим. И л л. Я знаю, один из
вас задержит меня. Полицейский. Глупости. Вам стоит только войти в вагон, и
вы увидите, что это глупости. Илл. Уходите!
Все стоят не шелохнувшись. У многих руки засунуты в карманы брюк.
Бургомистр. Не понимаю, чего вам надо! Идите же, кто вам мешает?
Входите в вагон. Илл. Прочь от меня! Учитель. Чего вы боитесь, смешно. Илл
(падает на колени). Зачем вы так тесно окружили меня?
Полицейский. Он рехнулся. Илл. Вы хотите меня удержать? Бургомистр.
Садитесь поскорее в вагон. В с е. В вагон! В вагон!
Молчание.
Илл (тихо). Один из вас схватит меня, когда я войду в вагон.
Все (торжественно). Никто не схватит! Никто!
Илл. Я это знаю.
Полицейский. Пора. Поезд отходит.
Учитель. Садись же наконец в вагон, приятель!
Илл. Я знаю, один из вас схватит меня! Один из вас схватит меня!
Начальник станции. Отправление!
Начальник станции поднимает флажок, кондуктор вскакивает на ходу в
поезд. Илл, окруженный провожающими, стоит, закрыв лицо руками.
Полицейский. Видите? Ваш поезд ушел без вас, Илл.
Все молча медленно расходятся, посреди сцены стоит совершенно
подавленный Илл.
Илл (один). Я погиб.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Петеров сарай. Слева на паланкине неподвижно восседает
Клара Цаханассьян, она в белом подвенечном платье
со шлейфом. Дальше слева — стремянка, поодаль телега, старая
пролетка, куча грязной соломы; посредине — небольшая бочка
Сверху свисают тряпки, полуистлевшие мешки, вес заткано гигантской
паутиной. Из глубины сцены выходит дворецкий.
Дворецкий. Вас спрашивают врач и учитель. Клара Цаханассьян. Пусть
войдут.
Входят врач и учитель, ощупью пробираются в темноте. Наконец, разглядев
миллиардершу, кланяются. Теперь они хорошо, добротно одеты, пожалуй, даже
элегантно.
Оба. Сударыня…
Клара Цаханассьян (разглядывает их в лорнет). Вы очень запылились,
господа!
Врач и учитель отряхиваются.
Учитель. Извините, пожалуйста, пришлось караб через старую
пролетку.
Клара Цаханассьян. А мне захотелось посидеть в Петеровом сарае. Что-то
я устала. Свадьба в гюлленском кафедральном соборе совсем вымотала меня. Я
уже не девочка. Садитесь вот сюда, на бочку.
Учитель. Покорно благодарю. (Садится}
Врач продолжает стоять.
Клара Цаханассьян. Ну и парит! Дышать нечем. Я люблю этот сарай: запах
сена, соломы, дегтя… Тут есть что вспомнить. Весь этот хлам — навозные
вилы, пролетка, сломанная телега — валялся здесь, еще когда я была молодая.
Учитель. Памятное место… (Вытирает пот.)
Клара Цаханассьян. Священник говорил очень прочувствованно.
Учитель. Первое послание к Коринфянам, глава три.
Клара Цаханассьян. И вы, господин учитель, тоже неплохо показали себя,
хор у вас звучал очень тор.
Учитель. Бах. “Страсти по Матфею”. До сих пор не могу опомниться; какое
блестящее общество! Банкиры, кинозвезды…
Клара Цаханассьян. Сейчас и банкиры и кино уже катят в столицу в
своих “кадиллаках”. На свадебный обед.
Учитель. Сударыня, мы не хотим отнимать у вас дра время. Вас с
нетерпением ждет молодой супруг.
Клара Цаханассьян. Хоби? Я отослала его назад в Гейзельгарштейг вместе
с его гоночной машиной.
Врач (изумленно). Вы его отослали?..
Клара Цаханассьян. Мои адвокаты уже начали бракоразводный процесс.
Учитель. А что скажут гости, сударыня?
Клара Цаханассьян. Их не удивишь. Хотя это, пожалуй, одно из самых
коротких моих замужеств. Только с лордом Измаилом все кончилось еще быстрее.
А зачем вы пришли?
У ч и те л ь. Хотели бы поговорить о господине Илле.
Клара Цаханассьян. Он что, умер?
Учитель. Сударыня! Не забывайте, что мы живем в Европе.
Клара Цаханасеьян. Что же вам тогда надо?
Учитель. Увы, к величайшему сожалению, мои со слишком много
себе накупили.
Врач. Да, довольно много.
Оба утирают пот.
Клара Цаханассьян. Что, задолжали? Учитель. Ужасно.
Клара Цаханассьян. А как же убеждения? Учитель. Все мы люди. В р а ч. И
теперь настал час расплаты. Клара Цаханассьян. Вы же знаете, что вам надо
делать.
Учитель (храбро). Сударыня! Давайте говорить от. Войдите в
наше положение. Вот уже двадцать лет, как я взращиваю на скудной ниве
родного городка хрупкие ростки гуманизма, а доктор на своем стареньком
“мерседесе” самоотверженно пользует наших чахоточных и рахитиков. Но во имя
чего? Ради заработка? Вряд ли. Мы получаем гроши. Тем не менее я отверг
завидный пост в кальберштадтской гимназии, а наш почтенный доктор отказался
читать курс в Эрлангенском университете. Со бескорыстно? Нет, будем
откровенны. Все эти годы мы, а вместе с нами и весь город терпели потому,
что нас не покидала надежда на возрождение былого величия Гюллена.
Неисчислимы богатства его недр. В долине Пю-кенрид есть нефть, в Конрадовом
лесу — железная руда. Под ногами у нас сокровища, но о нас забыли. Нам
нужны кредиты, нужны деловые контракты, и тогда наша эконо и культура
расцветут. Нам есть что предложить. Заводы “Место под солнцем”…
Врач. Заводы Бокмана .
Учитель. Предприятия Вагнера. Купите их, вдохните в них жизнь, и Гюллен
расцветет. Выгодней по-хозяйски, под хорошие проценты вложить миллионы, чем
бросить на ветер целый миллиард.
Клара Цаханассьян. У меня останется еще два.
Учитель. Не губите надежд всей нашей жизни. Мы не просим подаяния. Мы
предлагаем сделку, выгодную для обеих сторон.
Клара Цаханассьян. Что ж, сделка и вправду выгодная…
Учитель. Сударыня! Я знал, что вы не покинете нас в беде.
Клара Цаханассьян. Ноя не могу ее заключить. Разве я могу купить “Место
под солнцем”, если оно и так мое?
Учитель. Ваше?
Врач. А Бокман?
Учитель. А Вагнер?
Клара Цаханассьян. Тоже мои. Все мое — все ваши фабрики, долина
Пюкенрид, Петеров сарай — все ваши улицы, все ваши дома. Мои агенты скупили
ваш город со всеми потрохами и закрыли все предприятия. Ваши надежды –
мираж, ваше терпение — бессмысленно, ваше самопожертвование — глупость!
Вся ваша жизнь пропала ни за грош!
Молчание.
Врач. Ужасно!
Клара Цаханассьян. Когда меня выгоняли из этого города, была зима.
Рыжая девчонка дрожала от холода в своей матроске, а жители смеялись ей
вслед. Ведь она была брюхата, Я сидела, синяя от холода, в гамбург­ско
поезде, и, когда в заиндевелых окнах вагона исчезли очертания вот этого
сарая, я поклялась, что еще сюда вернусь. И вот я вернулась. Теперь ставлю
условия я. (Громко.) Роби и Тоби! Несите меня в “Золотой апостол”. Мой
девятый уже, верно там, со всеми своими книгами и рукописями.
Из глубины сцены появляются гр о мил ы и поднимают паланкин.
Учитель. Сударыня! В вас оскорбили женщину, и вы требуете правосудия.
Да, вы — подлинная героиня анти трагедии, настоящая Медея. Как мы вас
понимаем! Но мы умоляем: забудьте о мести, не доводите нас до отчаяния,
помогите бедным, слабым людям честно и до прожить свою жизнь. Мы
взываем к вашему гума!
Клара Цаханассьян. Гуманизм, господа, — биз миллионеров. С моими
же капиталами устраивают мировой порядок. Мир сделал из меня публичную
девку, теперь я сделаю из него публичный дом. Нет денег, рас­плачивайтес
другим способом, если хотите уцелеть. Чес тот, кто платит, а я плачу.
Хотите достатка? Я дам вам его в обмен на мертвеца. (Громилам.) Пошли!
Громилы уносят паланкин в глубину сцены.
Врач. Боже мой, что делать?
Учитель. Слушаться своей совести, доктор Нюслин.
На переднем плане справа появляется лавка Илла.
Новая вывеска, новый сверкающий стеклом и металлом
прилавок, новая касса, дорогие товары. Ковда кто-нибудь
входит через воображаемую дверь, раздается торжественный
перезвон колокольчиков. За стойкой госпожа Ил л. Слева входит
первый — теперь видно, что он мясник и что дела его идут
блестяще; его новый фартук слегка забрызган кровью.
Первый. Вот это был праздник. Весь Гюллен толпил перед собором.
Госпожа Илл. Можно только порадоваться за Клер-хен… Сколько она,
бедняжка, выстрадала.
Первый. Подружками невесты были кинозвезды. Все с такими бюстами.
Госпожа И л л. Сейчас это модно.
Первый. Журналисты понаехали. Сюда они тоже за.
Госпожа И л л. Мы люди простые, господин Хоф-бауэр. Что им у нас
делать?
Первый. Они всех выспрашивают. Дайте пачку сигарет.
Госпожа И л л. Зеленых?
Первый. Американских. Сегодня всю ночь пировали у Штокеров.
Госпожа И л л, Записать за вами?
П е р в ы и. Запишите.
Госпожа И л л. Как дела в мясной?
Первый. Жаловаться грех.
Госпожа Илл.Мнетоже.
Первый. Пришлось нанять продавцов.
Госпожа И л л. Кончится месяц, и я тоже возьму себе кого-нибудь в
помощь.
Луиза проходит мимо лавки; она элегантно одета.
Первый. Ну, воображает! Ну и разоделась! Надеется, наверно, что мы
убьем Илла. Госпожа И л л. Бесстыдница. П е р в ы и. А где же он сам?
Давненько его не видно. Госпожа Илл. Наверху.
Первый закуривает сигарету, прислушивается, подняв голову.
Первый. Кто-то ходит.
Госпожа Илл. Это он ходит по комнате. Который день ходит.
Первый. Нечистая совесть покоя не дает. Подло он тогда поступил с
бедной Клерхен.
Госпожа Илл. А за что я должна страдать?
Первый. Вовлечь девушку в такую беду, черт подери! (Решительно.)
Госпожа Илл, надеюсь, ваш муж не будет распускать язык, когда придут из
газет.
Госпожа Илл. Конечно, нет.
П е р в ы и. С его-то характером…
Госпожа Илл. Мне с ним нелегко, господин Хоф-бауэр.
Первый. Если он вздумает срамить нашу Клерхен, распускать всякие
небылицы, будто она предложила день за то, чтобы мы его убили или в этом
роде,.. Тогда нам придется вмешаться. И не ради миллиарда (плюет)., а
потому, что народный гнев не сдержать. Видит Бог, наша добрая Клерхен по его
милости довольно настрадалась. (Оглядывается по сторонам.) Здесь вход
наверх?
Госпожа Илл. Да, к нему только один ход. Это неудобно. Но весной мы тут
все перестроим.
Первый. Тогда я тут и постою. Мало ли что может быть…
Первый становится в правом ушу, скрестив руки, невозмутимо, как
часовой. Входит учитель.
Учитель. Где Илл?
Первый. Наверху.
Учитель. Хотя это, собственно, и не в моих привы, но сейчас мне
нужно выпить чего-нибудь покрепче.
Госпожа Илл. Наконец-то и вы к нам зашли, гос учитель. У меня
есть новая водка. Хотите отведать?
Учитель. Одну рюмочку.
Госпожа Илл. И вам, господин Хофбауэр?
Первый. Нет, спасибо. Мне еше надо съездить в Каффинген. На моей новой
машине. Хочу купить поросят.
Госпожа Илл наливает, учитель пьет.
Госпожа И л л. Что это вы дрожите, господин учитель?
Учитель. Слишком много пью за последнее время.
Госпожа Илл. Лишняя рюмочка не повредит.
Учитель. Это он там ходит, как маятник? (Прислуши, подняв
голову.)
Госпожа Илл. Да, все время ходит из угла в угол.
Первый. Не миновать ему Божьей кары.
Слева входит художнике картиной под мышкой. На нем новый вельветовый
костюм, пестрый галстук, черный берет.
Художник. Господа, будьте осторожны, два журна уже расспрашивали
меня об этой лавке.
Первый. Опасно.
Художник. Я сделал вид, будто ничего не знаю. Первый. Мудро.
Худ ожн и к. А это вам, госпожа Илл. Только что снял с мольберта. Еще
краска не высохла. (Показывает картину.)
Учитель сам наливает себе еще рюмку.
Госпожа Илл. Портрет моего мужа.
Художник. Искусство в Гюллене начинает расцве. Это настоящая
живопись, а?
Госпожа Илл. Как живой.
Художник. Масло. Останется на века.
Госпожа Илл. Я повешу портрет в спальне. Над кроватью. Альфред стареет.
И кто знает, что может слу? Приятно, если останется что-нибудь на
память.
Перед лавкой проходят две женщины, которых мы видели
во втором действии, но теперь элегантно одетые; они рассматривают
товары в воображаемой витрине.
Первый. Ох уж эти бабы! Собрались в новое кино средь бела дня. Ведут
себя так, будто мы и впрямь убийцы.
Госпожа Илл. Сколько стоит портрет?
Художник. Триста.
Госпожа Илл. Сейчас я не смогу заплатить.
Худ о ж н и к. Неважно. Я подожду, госпожа Илл, охот подожду.
У ч и т ел ь. А он все ходит.
Слева появляется второй.
Второй. Идут журналисты!
Первый. Смотрите, только молчать! Молчать как могила.
Художник. Смотрите, чтобы он к ним не вышел.
П е р в ы и. Об этом уж я позабочусь.
Гюлленцы выстраиваются справа. Учитель, который
уже выпил полбутылки, остается у прилавка. Входят
двое газетчиков с фотоаппаратами.
Первый газетчик. Добрый вечер, господа хорошие.
Горожане. Здравствуйте.
Первый газетчик. Вопрос первый: как вы себя в общем и целом чувствуете?
Первый (смущенно). Конечно, мы рады приезду гос Цаханассьян…
Художник. Тронуты до глубины души.
Второй. Горды.
Первый газетчик. Вопрос второй, специально к хо этого магазина.
Говорят, вы отбили жениха у Клары Цаханассьян?
Молчание. Гюлленцы явно перепуганы. Госпожа Илл. Кто это говорит?
Молчание. Газетчики с равнодушным видом пишут в своих блокнотах.
Первый газетчик. Два толстеньких слепых старич госпожи Цаханассьян.
Молчание.
Госпожа Илл (нерешительно). Ну и что же расска эти старички?
Второй газетчик. Все. Художник. Черт бы их подрал.
Молчание.
Второй газетчик. Говорят, Клара Цаханассьян и хозяин этой лавки лет
сорок назад чуть было не пожени. Верно?
Молчание.
Госпожа Илл. Верно.
Второй газетчик. Господин Илл здесь?
Госпожа Илл. Он в Кальберштадте.
Все. Он в Кальберштадте.
Первый газетчик. Да, мы представляем себе их роман. Господин Илл и
Клара Цаханассьян росли вместе, жили по соседству, ходили в одну школу,
гуляли по лесу… Первые поцелуи, еще совсем невинные, ну а потом госпо­ди
Илл встретил вас, для него это было нечто новое, неизведанное, словом,
страсть.
Госпожа Илл. Да, страсть. Все произошло точь-в-точь, как вы
рассказываете.
Первый газетчик. Нас не проведешь, госпожа Илл. Клара все поняла, в ней
заговорило благородство, и она отошла в сторону, а вы с господином Иллом
поженились…
Госпожа Илл. По любви.
Г ю л л е н ц ы (с облегчением). По любви.
Первый газетчик. По любви.
Справа появляются оба слепца, которых тащит за ушн Роби.
Слепцы (голосят). Мы больше не будем ничего рас! Мы больше не
будем ничего рассказывать!
Обоих слепцов уводят в глубь сцены, где их ожидает Тоби с кнутом.
Второй газетчик. Ну а ваш муж, госпожа Илл, — по-моему, это было бы
вполне естественно — ваш муж хотя бы изредка не жалеет о своем выборе?
Го с п ожа Илл. Не в одних деньгах счастье.
Второй газ етч и к. Не в одних деньгах счастье.
Первый газетчик. Эту истину нам, людям совре, следовало бы
зарубить себе на носу.
Слева появляется сын. Он в замшевой куртке.
Госпожа Илл. Это наш сын, Карл.
Первый газ етч и к. Прекрасный молодой человек.
Второй газетчик. Известно ли ему об отношениях?..
Госпожа Илл. У нас в семье нет тайн. Мы с мужем всегда повторяем: то,
что известно Богу, должны знать и наши дети.
Второй газетчик. Дети все знают.
В лавку входит дочь, она в спортивном костюме, в руке теннисная
ракетка.
Госпожа И л л. А вот и наша дочь Оттилия.
Второй газетчик. Прелестная девушка.
Учитель (вдруг вскакивает). Сограждане! Я ваш ста учитель, я тихо
пил и молча слушал. Но теперь я хочу произнести речь и рассказать о
возвращении нашей Клер-хен в Гюллен. (Взбирается на бочку, ту самую, что
стояла в Петеровом сарае)
Первый. Вы что, спятили?
Второй. Молчать!
Учитель. Сограждане! Я хочу сказать правду, даже если из-за этого мы
навсегда останемся нищими.
Госпожа Илл. Вы пьяны, господин учитель, как вам не стыдно?
Учитель. Мне стыдно? Это тебе должно быть стыдно, подлая баба, это ты
собираешься предать мужа!
Сын. Заткнись!
Первый. Убирайся!
Второй. Вон!
Учитель. Дело зашло слишком далеко!
Дочь (умоляюще). Господин учитель!
Учитель. Ты меня огорчаешь, детка. Ведь все это ты должна была сама
сказать, а приходится кричать мне, старому учителю.
Художник насаживает ему портрет Илла на голову.
Художник. Вот тебе! Видно, хочешь опять лишить меня заказов.
У ч ител ь. Протестую! Протестую перед липом мировой общественности. В
Гюллене готовится злодейство!
Горожане бросаются на учителя, но в эту минуту справа, в старом
потрепанном костюме выходи! Илл,
Илл, Что творится у меня в доме?
Гюлленпы оставляют учителя и в страхе смотрят на Илла. Гробовая тишина.
Зачем вы влезли на бочку, учитель?
Учитель сияет. Он радостно смотрит на Илла.
Учитель. Чтобы сказать правду, Илл. Я хочу расска представителям
прессы правду. И слова мои, как трубный глас, разнесутся по всей земле.
(Покачнувшись) Ибо я — гуманист, друг древних эллинов, поклонник Платона.
И л л. Замолчите.
Учитель. Как?
Илл. Слезайте.
Учитель.А как же с человечеством?..
Илл. Да сядьте вы!
Молчание,
Учитель (протрезвев). Сесть! Человечество должно сесть… Пожалуйста…
раз уж вы сами пошли против прав. (Слезает с бочки и садится. Картина все
еще у него на голове)
И л л. Извините. Он пьян.
Второй газетчик. Вы — господин Илл?
И л л. Что вам от меня надо?
Первый газетчик. Какое счастье, что нам все же удалось с вами
встретиться. Нам необходимо сделать не снимков. Вы нам не откажете?
(Оглядывается по сторонам.) Бакалея, посуда, скобяные товары… Придумал! Мы
снимем, как вы продаете топор.
Илл (помедлив). Топор?
Первый газетчик. Мяснику. Чем естественней, тем лучше. Дайте-ка сюда
это орудие убийства. Покупа берет топор в руки, взвешивает его,
раздумывает, а вы в это время перегибаетесь через прилавок и уговари­вает
покупателя. Прошу вас. (Ставит его в соответст позу.) Более
естественно, господа, более непри.
Газетчики щелкают фотоаппаратами.
Первый газетчик. Хорошо, очень хорошо.
Второй газетчик. Не будете ли вы так любезны положить руку на плечо
вашей супруги? Сын пусть станет слева, дочь — справа. А теперь, прошу вас,
сияйте от счастья, сияйте, сияйте, радостно, изнутри, от всей души, сияйте.
Первый газетчик. Вы превосходно сияли.
Несколько фотокорреспондентов пробегают вдоль левой кулисы. Один из них
кричит, заглянув в лавку.
Фотокорреспондент. У старухи Цаханассьян но жених! Они гуляют в
Конрадовом лесу.
Второй газетчик. Опять новый?
Первый газетчик. Пошли. Готовая обложка для “Лайфа”!
Оба газетчика стремглав выбегают из лавки. Молчание. Первый еще держит
в руках топор.
Первый (с облегчением). Пронесло!
Художник. Извини нас, учитель. Но если мы хотим уладить это дело,
пресса ничего не должна знать. Понятно? (Выходит из лавки.)
Второй следует за художником. Но потом останавливается перед Иллом.

Второй. Мудро, в высшей степени мудро: главное, не болтать глупостей.
Впрочем, такому негодяю, как ты, все равно никто не поверит. (Уходит)
Первый. Нас еще пропечатают в журнале, Илл.
Илл. Наверняка.
Первый. Мы еще прославимся.
Илл. Если это можно назвать славой.
Первый. Дай мне сигару.
Илл. Пожалуйста.
Первый. Запиши за мной.
Илл. Само собой.
Первый. Честно говоря, ты поступил с Клерхен как последний подлец.
(Собирается уходить)
Илл. Положи топор,, Хофбауэр.
Первый колеблется, потом отдает топор. Все в лавке молчат. Учитель
по-прежнему свдит на бочке.
Учитель. Вы меня простите. Я выпил несколько рюмок, не то две, не то
три… Илл. Есть о чем говорить…
Семья Илла выходит из лавки направо.
Учитель. Я хотел вам помочь. Но на меня все нава,, да вы и сами
не захотели этого… (Снимает с головы картину) Ах, Илл, разве мы люди? Этот
гнусный миллиард сидит у нас в душе как заноза. Мужайтесь, боритесь за свою
жизнь, надо связаться с газетами, вам теперь нельзя терять ни минуты.
И л л. Я больше не буду бороться.
Учитель (удивленно). Скажите, вы что, совсем поте голову от
страха?
Илл. Нет, но я понял, что не имею права.
Учитель. Не имеете права? Бороться с проклятой старой шлюхой, которая
на глазах у всех меняет мужей как перчатки и скупает наши души?
Илл. В конце концов виноват я.
Учитель. Виноваты?
Илл. Я сделал Клару такой, какая она есть, и себя таким, каким стал:
паршивым бакалейщиком. Так что же мне теперь делать, учитель из Гюллена?
Изображать неви? Все это дело моих рук — и кастраты, и дворец,
и гроб, и этот миллиард. Я не могу ничем помочь ни себе, ни вам. (Берет
разорванную картину и разглядывает ее) Мой портрет.
Учитель. Ваша жена хотела повесить его в спальне над кроватью.
И л л. Кюн нарисует новый. (Кладет портрет на при)
Учитель (с трудом встает, покачиваясь). Отрезвел. В один миг отрезвел.
(Подходит, пошатываясь, к Иллу) Вы правы. Абсолютно во всем виноваты вы. А
теперь, Альфред Илл, я хочу вам сказать нечто принципиальное. (Стоит
совершенно прямо перед Иллом, слегка покачиваясь.) Вас убьют. Я это знаю с
первого дня, и вы это знаете уже давно, хотя никто в Гюллене не смеет
сказать это вслух. Искуше слишком велико, а наша бедность слишком
горька. Но я скажу вам больше того. Я сам стану соучастником убийства. Я
чувствую, как постепенно превращаюсь в убийцу. Вера в гуманность мне не
поможет. Вот почему я стал пьяницей. Мне страшно, Илл, также, как и вам было
страшно. Сегодня я еще понимаю, что когда-нибудь, в один прекрасный день, и
по нашу душу явится старая дама, и тогда с нами произойдет то же, что сейчас
с вами; но скоро, быть может, через несколько часов я перестану это
понимать. (Молчание.) Дайте еще бутылку водки.
Илл ставит на прилавок бутылку. Учитель, поколебавшись, берет ее.
Запишите за мной. (Медленно уходит.)
Семья Илла снова появляется в лавке.
Илл (как сквозь сон, оглядывается по сторонам). Все новенькое, все по
последней моде. Чисто, приятно. Я всег мечтал иметь такую лавку. (Берет у
дочери ракетку.) Ты играешь в теннис?
Дочь. Несколько раз ходила на уроки.
Илл. По утрам, правда? Вместо того чтобы бежать на биржу труда?
Дочь. Все мои подруги играют в теннис.
Молчание.
И л л. Я видел тебя за рулем, Карл, из своего окна. Сын. Это
“оппелъ-олимпия”, не такая уж дорогая машина.
Илл. Когда ты научился водить машину? Мотание.
Когда палит солнце? Раньше тебе приходилось в эти часы выпрашивать
работу на вокзале.
Сын. Да, бывало. (Чтобы скрыть смущение, выносит направо бочку, на
которой сидел пьяный учитель)
Илл. Я искал свой выходной костюм. И наткнулся на меховое манто.
Госпожа И л л.Я взяла его примерить. (/Тодш.) Все зале в долги,
Фреон. Только ты нервничаешь. Твои страхи просто смешны. Кто же не понимает,
что все это обойдется и ни один волос не упадет с твоей головы. Клерхен не
захочет до дело до конш. Я ее знаю, у нее слишком доброе сердце.
Дочь. Конечно, папа.
Сын. Пойми же ты это наконец!
Молчание,
Илл (медленно). Сегодня суббота. Я хочу прокатиться на твоей машине,
Карл, один-единственный раз. На на машине.
Сын (нерешительно). Прокатиться?
Илл. Пойдите приоденьтесь. Прокатимся все вместе.
Госложа Илл (нерешительно). Мне тоже ехать? По, это не очень
удобно.
Илл. Почему неудобно? Иди накинь свое манто. Вос случаем,
обновим его. А я пока закрою кассу.
Жена и дочь выходят направо, сын налево, Илл садится за кассу, слева
появляется бур го м и стр с ружьем.
Бургомистр. Добрый вечер, Илл. Занимайтесь сво делом. Я к вам на
минутку. Илл. Милости просим.
Молчание.
Бургомистр. Принес вам ружье.
И л л. Спасибо.
Бургомистр. Заряжено,
Илл. Мне оно не нужно.
Бур го м и стр (прислоняет ружье к прилавку). Сегодня вечером собрание
городской общины. В “Золотом апосто”. В зрительном зале.
Илл. Я првду.
Бургомистр. Все придут. Будет обсуждаться вайю дело. Мы оказались в
довольно трудном положении. Илл. И я так считаю.
Бургомистр. Предложение будет отклонено. Илл. Возможно.
Бургомистр. Конечно, ручаться нельзя… Илл. Конечно.
Молчание.
Бургомистр (осторожно). А в этом случае вы тоже подчинитесь нашему
решению, Илл? Ведь на собрании будут присутствовать представители газет.
Илл. Газет?
Бургомистр. Да, а также радио, телевидения и ки. Ситуация
весьма щекотливая, и не только для вас, но и для нас, уж поверьте. Город
наш, где родилась Цаханассьян и где она венчалась в соборе, стал так
знаме, что будет сделана специальная передача о наших старых
демократических обычаях.
Илл. Вы намерены обнародовать предложение Цаха?
Бургомистр. Намеком, только посвященные пой, о чем идет речь.
Илл. То есть то, что речь пойдет о моей жизни.
Молчание,
Бургомистр.Я уже проинформировал прессу в том смысле, что…
возможно… госпожа Цаханассьян пожерт нам определенную сумму и что вы,
Илл, будете в этом деле посредником — как друг ее юности. А то, что вы были
ее другом, теперь уже известно всем. Таким образом внешне вы будете
оправданы, как бы потом ни обернулось дело.
Илл. Очень мило с вашей стороны
Бургомистр. Сказать по правде, я сделал это не ради вас, а ради вашей
честной, благородной семьи.
Илл. Понимаю.
Бургомистр. Признайте, что мы ведем честную игру. Вы до сих пор
молчали. Отлично. Но будете ли вы молчать и впредь? Если вы решили
заговорить, нам придется кончить это дело без всякого собрания общины.
Илл. Понимаю.
Бургомистр. Ну, так как же?
Илл. Я рад, что мне теперь угрожают открыто.
Бургомистр. Я вам не угрожаю, Илл, это вы угро нам. Если вы
заговорите, нам волей-неволей при действовать. Принять превентивные
меры.
И л л. Я буду молчать.
Бургомистр. Что бы ни решило собрание?
И л л. Я ему подчинюсь.
Бургомистр. Прекрасно. (Пауза.) Я рад, что вы согласны предстать перед
судом своих сограждан. Значит, в вас еще теплится совесть, но разве не
лучше, если бы нам для этого вовсе не пришлось собираться?
Илл. Что вы хотите этим сказать?
Бургомистр. Вы только что сказали, что ружье вам не нужно. Может, оно
вам все же понадобится?
Пауза.
Тогда мы скажем даме, что приговор приведен в исполне, и получим
деньги, ничего не делая. Поверьте, я промучился не одну ночь, прежде чем
решился к вам с этим прийти. Ведь, по существу, ваш долг — покончить с
собой, вы же человек порядочный и обязаны отвечать за свои поступки. Не так
ли? И вы должны сделать это как патриот, из любви к родному Гюллену. Вы же
видите, какую мы терпим нужду, как страдаем от нищеты, как чахнут наши
дети…
Илл. Ну, сейчас вам не на что жаловаться.
Бургомистр. Илл!
Илл. Послушайте, бургомистр! Я вынес все муки ада! Я видел, как вы
погрязаете в долгах, как с ростом достатка ко мне все ближе подкрадывается
смерть. Если бы вы избавили меня от этого страха, от этой медленной пытки,
все было бы иначе и я взял бы у вас ружье. Ради вас. Но я сам поборол свой
страх. Сам. Мне было тяжко, но я это сделал. И пути назад нет. Вам придется
стать моими судьями. Я подчинюсь приговору, каким бы он ни был. Для меня это
будет правосудием, чем это будет для вас — не знаю. Дай Бог, чтобы приговор
не сокрушил вас самих. Можете меня убить, я не стану молить о пощаде,
протес, защищаться, но избавить вас от этого поступка я не могу.
Бургомистр (берет ружье). Жаль, вы упускаете пос возможность
себя обелить, стать хоть мало-маль порядочным человеком. Впрочем, от вас
этого трудно требовать.
И л л. Хотите прикурить, господин бургомистр? (Дает ему прикурить)
Бургомистр уходит. Появляется госпожа Илл в меховом манто, дочь в
красном платье.
Илл. Какая ты нарядная, Матильда.
Госпожа И л л. Это настоящий каракуль.
Илл. Да, ты теперь барыня…
Г о с п о ж а Илл. Только дороговато…
Илл. И у тебя красивое платье, Оттилия. Но не слиш ли кричащее?
Дочь. Ну вот еще, пала. Посмотрел бы ты на мой вечерний туалет.
Лавка исчезает. На машине подъезжает сын.
Илл. Красивая машина. Всю жизнь я бился как рыба об лед, чтобы
сколотить хоть маленький капиталец и пожить в свое удовольствие, ну хотя бы
купить такую машину. А теперь, раз машина куплена, надо попробовать, каково
на ней ездить. Ты, Матильда, сядь сзади со мной, а Оттилия пусть садится с
Карлом.
Усаживаются в машину.
Сын. Сто двадцать дает запросто.
Илл. Не надо ехать быстро. Я хочу полюбоваться на здешние места, на
городок, где я прожил чуть не семьдесят лет. Старые улицы стали такие
чистые, многие дома уже отремонтированы, из труб вьется дымок, на
подоконниках цветет герань, в садах — подсолнечник и розы, играют дети,
гуляют парочки. Как современно новое здание на площади Брамса.
Дочь. Смотрите, врач на своем новом “мерседесе”.
И л л. А равнина и холмы сегодня словно позолочены. Просто удивительно,
какие огромные тени падают на землю. А там вдали, на горизонте, будто
великаны, шага экскаваторы вагнеровских заводов и трубы заводов Бокмана.
Сын. Скоро они задымят.
Илл. Что ты сказал?
Сын (громче). Скоро они задымят. (Сигналит.)
Госпожа Илл. Странные трехколесные машины.
С ын. Это “мессершмитты”. Каждый ученик имеет те такой.
Дочь. С’est terrible.[ Это ужасно (франц.).]
Госпожа И л л. Оттилия совершенствуется во фран и английском
языках.
Илл. Полезное занятие. А вот и “Место под солнцем”. Давно я не был в
этих местах.
С ы н. Заводы должны быть расширены.
Илл. Говори громче, а то не слышно.
Сын (громче). Они будут расширены. Ну, конечно, вот и Штокер. Его
“бьюик” всех обгоняет.
Дочь. Проклятый выскочка!
Илл. Проедем по долине Пюкенрид. Мимо болота, по тополевой аллее и
объедем вокруг охотничьего домика курфюрста Хассо. Облака клубятся совсем
как летом. Красивые места, все залито лучами заходящего солнца, и я смотрю
на это, словно вижу впервые.
Дочь. По настроению напоминает Адальберта Штифтера*.
Илл, Кого?
Госпожа Илл. Оттилия изучает литературу.
Илл. Благородно.
Сын. Хофбауэр на своем “фольксвагене”. Едет домой из Каффингена.
Дочь. Купил поросят.
Госпожа Илл. Карл прекрасно водит машину, ты видел, как он лихо взял
этот вираж. С ним не страшно.
С ы н. Перевожу на первую скорость. Начинается; подъем.
Илл. А я всегда задыхался, когда мне приходилось лезть на эту гору.
Госпожа Илл. Хорошо, что я накинула на себя манто, Становится
прохладно,
Илл, Ты не туда поехал. Это дорога в Бейзенбах. Возвращайся обратно, а
потом сворачивай налево, в Кон лес.
Машина катится в тубину сцены. Появляются четверо с деревянной
скамейкой, теперь они во фраках, изображают деревья.
Первый. Опять мы зеленые сосны, опять мы буки. Второй. Мы — дятел,
кукушка и пугливая косуля. Третий. Здесь веет стариной, воспетой поэтами.
Четвертый. Но теперь сюда врываются гудки авто.
Сын {сигналит). Опять косули. И не думают убегать с дороги.
Третий отскакивает в сторону.
Дочь. Совсем ручная. Браконьеры их больше не трогают.
И л л. Остановись под этими деревьями.
С ы н. Пожалуйста.
Госпожа И л л. Чего ты хочешь?
И л л. Прогуляться по лесу. (Выходит из машины) При послушать
здесь гюлленские колокола. Конец рабо дня.
Сын. Колоколов теперь четыре. Поэтому звон стал такой мелодичный.
И л л. Все уже пожелтело, осень наконец вступила в свои права. Листья
на земле, как золотой покров. (Ступает на листву)
Сын. Мы подождем тебя внизу у моста.
И л л. Не надо. Я вернусь через лес пешком. Сегодня собрание общины.
Госпожа И л л. А мы тогда съездим в Кальберштадт, сходим в кино.
Сын. Semis [привет (лат)], папа. Д о ч ь. So long, Daddy! [пока,
папочка (англ)] Госпожа И л л. Пока! Пока!
Машина с семейством Илла исчезает, потом проезжает
снова в обратном направлении. Жена, дочь и сын машут Итогу.
Илл глядит им вслед. Садится на скамейку, которая стоит слева.
Шелест ветра. Справа выходят Роби и Тоби с паланкином,
на котором восседает Клара Цаханассьянв своем обычном
наряде. За спиной у Роби гитара. Рядом с Кларой шествует
еедевятый муж, лауреат Нобелевской премии, высокий,
стройный мужчина с благородной сединой и маленькими
усиками. (Всех ее мужей может играть один и тот же актер.)
Позади — дворецкий.
Клара Цаханассьян. Вот и Конрадов лес. Роби и Тоби, стойте! (Сходит с
паланкина, осматривает лес в
лорнет, гладит первого по спине) Короед, дерево засыхает. (Увидела
Илла) Альфред, как хорошо, что я тебя встретила. Пойдем погуляем в моем
лесу.
Илл. Разве Конрадов лес тоже твой?
Клара Цаханассьян. Тоже. Не возражаешь, если я сяду рядом?
Илл. Пожалуйста. Я только что простился с семьей. Они поехали в кино. У
Карла теперь машина.
Клара Цаханассьян. Прогресс… (Садится рядом с Иллом справа)
Илл. Оттилия изучает литературу. Берет уроки англий и
французского.
Клара Цаханассьян. Видишь, у них теперь появи высокие идеалы. Иди
сюда, Цоби, поздоровайся. Мой девятый. Лауреат Нобелевской премии.
Илл. Очень приятно.
Клара Цаханассьян. Большой оригинал. Особен когда не думает.
Перестань думать, Цоби.
Девятый муж. Золотко мое…
Клара Цаханассьян. Не кривляйся.
Девятый м уж. Хорошо, хорошо. (Перестает думать)
Клара Цаханассьян. Видишь, он теперь вылитый дипломат. Напоминает графа
Холка, только тот не писал книг. Цоби хочет уединиться, чтобы писать мемуары
и управлять моим состоянием.
Илл. Поздравляю.
Клара Цаханассьян. А мне как-то не по себе. Ведь мужа заводят для
представительства, а не ради выго. Иди, Цоби, займись своей наукой.
Налево историче развалины.
Девятый муж уходит.
Илл (озирается по сторонам). А где кастраты?
Клара Цаханассьян. Разучились держать язык за зубами. Я велела их
услать в Гонконг, в один из моих притонов, где курят опиум. Пусть
блаженствуют. Скоро за ними последует и дворецкий. Он мне больше не нужен.
Сигарету, Боби,
Дворецкий выходит из глубины сцены, протягивает ей портсигар.
Хочешь сигарету, Альфред?
И л л. Не откажусь.
Клара Цаханассьян. Бери. Дай прикурить, Боби.
Курят.
И л л. Хороший запах.
Клара Цаханассьян. В этом лесу мы часто курили вдвоем, помнишь?
Сигареты ты покупал у Матильдхен. Или, вернее, воровал у нее.
Первый стучит ключом по своей трубке.
А вот и дятел.
Четвертый. Ку-ку! Ку-ку!
И л л. И кукушка.
Клара Цаханассьян. Хочешь, Роби сыграет тебе на гитаре?
И л л. Не откажусь.
Клара Цаханассьян. Он хорошо играет, этот громи, которому я спасла
жизнь. Когда на меня нападает тоска, он мне просто необходим. Ненавижу
пластинки и радио,
И л л. “По африканской земле идет батальон”.
Клара Цаханассъян. Твоя любимая. Этой песне я его научила.
Молчание. Они курят. Кукушка и так далее. Шелест леса. Роби играет.
И л л. У тебя был… я хотел сказать, у нас был ребенок?
Клара Цаханассьян. Конечно, был.
И л л. Мальчик или девочка?
Клара Цаханассьян. Девочка.
И л л. А как ты ее назвала?
Клара Цаханассьян. Женевьева.
И л л. Красивое имя.
К л а ра Цаханассьян. Я видела ее только раз. Когда она родилась. Потом
ее забрали. Взяли в приют.
И л л. Какие у нее были глаза?
Клара Цаханассьян. Глаз она еще не открывала.
И л л. А волосики?
Клара Цаханассьян. Кажется, черные, но у мла волосы часто бывают
темные.
И л л. Да, правда.
Молчат. Курят. Звуки гитары.
Где же она умерла?
Клара Цаханассьян, У чужих людей. Не помню их имен.
И л л. Отчего?
Клара Цаханассьян. От менингита. Аможет, йот другой болезни. Мне
прислали свидетельство.
И л л. Свидетельству о смерти можно верить.
Молчание.
Клара Цаханассьян. Я рассказала тебе о нашей дочке. А теперь ты
расскажи обо мне.
И л л. О тебе?
Клара Цаханассьян. О том, какой я была, когда мне было семнадцать и ты
любил меня.
И л л. Как-то раз я долго искал тебя в Пегеровом сарае и вдругувидел в
старой пролетке. Ты была в одной рубашке и в зубах держала длинную
соломинку.
Клара Цаханассьян. Я помню тебя сильным и смелым. Ты подрался с
железнодорожником, который ко мне пристал. А я отирала кровь у тебя с лица
своей красной нижней юбкой.
Гитара замолкает.
Вот и конец песни.
И л л. А теперь пусть сыграет: “Родная милая отчизна”. Клара
Цаханассьян. Эту песню Роби тоже знает.
Звуки гагары слышатся снова.
И л л. Спасибо тебе за венки, за хризантемы и розы. Они очень украшают
гроб в “Золотом апостоле”. Велико зрелище. Оба зала утопают в цветах.
Теперь уже осталось недолго. В последний раз мы сидим в этом старом лесу,
слушаем кукушку и шум ветра. Сегодня вечером собрание общины. Мне вынесут
смертный приговор, и кто-нибудь меня убьет. Не знаю, кто именно и где, Ясно
только, что вот и конец моей дурацкой жизни.
Клара Цаханассьян. Я отвезу гроб с твоим телом на Капри. Я приказала
выстроить мавзолей у себя в парке под кипарисами. Оттуда открывается вид на
Средиземное море.
И л л. Средиземное море я знаю только по картинкам.
Клара Цаханассьян. Оно темно-синее. Удиви красота. Там ты и
будешь лежать. Мертвый под мертвым камнем. Любовь твоя умерла давным-давно.
А вот моя все никак не умрет. Но и жить она не может. Она превратилась в
чудовище, как и я сама, как те поганки и мертвые корневища, которые уродуют
этот лес. Все задушили мои миллиарды, мое золото. Они опутали и тебя, чтобы
отнять у тебя жизнь. Потому что твоя жизнь при мне. Навеки. Теперь
ты погиб. Скоро от тебя ничего не останется, ты будешь жить только в моей
памяти, мертвый возлюбленный, бесплотная тень прошло в мрачных
развалинах.
И л л. Вот и песня про отчизну кончилась.
Девятый муж появляется снова.
Клара Цаханассьян. Лауреат Нобелевской пре возвращается после
осмотра развалин. Ну, Цоби?
Девятый муж. Эпоха раннего христианства. Разру гуннами.
Клара Цаханассьян. Жаль. Дай мне руку. Роби и Тоби, паланкин! (Садится
в паланкин.) Прощай, Альфред.
И л л. Прощай, Клара.
Паланкин уносят в глубину сцены, Илл продолжает
сидеть на скамейке. Деревья складывают свои ветви.
Сверху опускается театральный портал с занавесом
и кулисами, как во всех театрах. Надпись: “Сурова жизнь,
искусство беспечально”. Из глубины сцены выходит полицейский в новом
роскошном мундире, садится рядом с Иллом. Появляется радиокомментатор. Пока
горожане
собираются, он говорит в микрофон. Гюлленцы одеты
во все новое, нарядное, мужчины — во фраках. Повсюду
снуют фотокорреспонденты, журналисты, кинооператоры.
Радиокомментатор. Дамы и господа! Вы слышали нашу передачу из
родильного дома и беседу со священни, теперь наш микрофон установлен на
собрании город общины. Настает решающий момент визита госпожи Клары
Цаханассьян, который она нанесла своему родному городу, столь же уютному,
сколь и живописному. Правда” сама виновница торжества здесь не присутствует,
но бур уполномочен сделать от ее имени важное сооб. Мы
находимся в зрительном зале отеля “Золотой апостол”, где однажды переночевал
Гете. На сцене, где обычно выступает самодеятельность и дает гастроли
каль-берштадтский театр, сейчас собрались мужи города. Как нам только что
сообщил бургомистр, таков старинный обычай. Женщины по традиции занимают
места в зритель зале. В “Золотом апостоле” праздничная атмосфера,
нетерпение достигло апогея; со всех концов мира съеха операторы
кинохроники, мои коллеги по телевиде, репортеры. В эту минуту бургомистр
берет слово.
Радиокомментатор подносит микрофон бургомистру,
который стоит посреди сцены, в центре полукруга,
образованного мужами города.
Бургомистр. Приветствую собравшуюся здесь го общину Гюллена.
Разрешите считать наше собра открытым. На повестке дня –
один-единственный вопрос. Мне выпала честь доложить собравшимся, что госпожа
Клара Цаханассьян, дочь покойного архитектора Готфрида Вешера, одного из
наших влиятельнейших со, готова пожертвовать городу и его жителям
сумму в один миллиард.
Шум среди представителей прессы.
Пятьсот миллионов получит город, еще пятьсот миллио делятся поровну
между всеми гражданами.
Молчание.
Радиокомментатор (приглушенным голосом). До слушательницы и
слушатели! Небывалая сенсация. Предложенный дар, как по мановению волшебного
жезла, превращает жителей городка в состоятельных людей; та образом, мы
присутствуем при одном из величайших социальных экспериментов нашей эпохи.
Все оцепенели. Гробовая тишина. Люди потрясены.
Бургомистр. Предоставляю слово нашему учителю.
Радиокомментатор подносит микрофон учителю.
Учитель. Дорогие сограждане! Мы должны отдать себе отчет в том, что
госпожа Клара Цаханассьян пресле своим даром вполне определенную цель;
что же это за цель? Может быть, она хочет просто осчастливить нас, осыпать
нас золотом, воскресить заводы Вагнера и Бокмана, возродить фирму “Место под
солнцем”? Вы знаете, что это не так. Госпожа Клара Цаханассьян преследует
далеко идущие цели. Она требует за свой миллиард справедливос. Она хочет,
чтобы в нашей общине воцарилась справедливость. Это требование заставляет
нас задуматься. Значит ли это, что в нашем городе не существовало
справедливости?
Первый. Не существовало.
Второй. Мы потакали преступлению.
Третий. Мирились с несправедливым приговором.
Четвертый. С клятвопреступлением!
Женский голос. Терпели негодяя.
Другие голоса. Правильно! Правильно!
Учитель. Дорогие сограждане. Мы должны признать эту прискорбную истину.
Мы терпели несправедливость. Я полностью сознаю значение материальных благ,
кото сулит нам миллиард; я хорошо понимаю, что бед — корень
многих зол и несчастий. И все же речь идет не о деньгах.
Бурные аплодисменты.
Речь идет не о нашем благосостоянии и, конечно же, не о роскоши. Речь
идет о том, хотим ли мы, чтобы право восторжествовало, и не только
оно, но и все те идеалы, ради которых жили, боролись и умирали наши славные
предки. Идеалы, которыми гордится западная цивилизация.
Бурные аплодисменты.
Когда попирается любовь к ближнему, когда слабые — беззащитны, а честь
– поругана, когда правосудие — продажно, а молодая мать может быть
ввергнута в бездну порока, мы ставим под угрозу нашу свободу.
Шум возмущения.
Нельзя шутить с идеалами, за идеалы люди проливают кровь.
Бурные аплодисменты.
Богатство только тогда имеет ценность, когда оно покоит на
милосердии, а милосердия достоин только тот, кто жаждет милосердия.
Чувствуете ли вы в себе эту жажду, дорогие сограждане, жажду духовную, а не
только плот? Вот вопрос, который я, как директор гимназии, хочу вам
задать. Если вы действительно ненавидите зло, если вы не желаете жить в мире
несправедливости, то тогда вы имеете право принять миллиард госпожи Клары
Цаханассьян и выполнить условие, которое она нам поставила. Прошу вас трезво
взвесить все за и против.
Бурные, долго не смолкающие аплодисменты, переходящие в овацию.
Радиокомментатор. Дамы и господа! Слышите овацию? Я потрясен. Речь
директора гимназии свидетель о таком нравственном подъеме, какой,
увы, не так уж часто наблюдается в наши дни. Оратор смело указал на
отдельные недостатки нашей жизни, которые — увы! — бытуют в каждой общине,
повсюду, где живут люди!
Бургомистр. Альфред Илл!
Радиокомментатор. Бургомистр опять берет слово.
Бургомистр. Альфред Илл, я хочу задать вам вопрос.
Полицейский толкает Илла. Тот поднимается. Радиокомментатор подносит
ему микрофон.
Радиокомментатор. Сейчас вы услышите голос человека, из-за которого
Клара Цаханассьян сделала горо Гюллен такой щедрый дар, голос Альфреда
Илла — друга юности благодетельницы. Альфред Илл еще крепкий мужчина лет
семидесяти, одним словом, это человек ста закала. Ну, конечно, он
взволнован, его переполняет благодарность и чувство тихой радости.
Бургомистр. Благодаря вам, Альфред Илл, Клара Цаханассьян предложила
нам этот миллиард. Сознаете ли вы это?
Илл говорит так тихо, что его не слышно.
Радиокомментатор. Говорите громче, почтенный, чтобы наши слушатели
могли вас понять.
Илл. Да.
Бургомистр. Согласны ли вы выполнить наше ре, каково бы оно ни
было? Примем ли мы дар или отклоним его?
Илл. Да, согласен.
Бургомистр. Кто хочет задать вопрос Альфреду Иллу?
Молчание,
Кто хочет высказаться в связи с даром госпожи Цаханас?
Молчание.
Господин священник?
Молчание.
Городской врач?
Молчание.
Полиция?
Молчание.
Представители оппозиции?
Молчание.
Приступаем к голосованию.
Тишина. Слышно только гудение кинокамер, вспышки магния.
Кто с чистой душой голосует за торжество справедливости, прошу поднять
руку.
Все, кроме Илла, поднимают руки.
Р а д и о к о м м е н та то р. В зале благоговейная тишина и лес
поднятых рук. Кажется, будто мы присутствуем при клятве людей, решивших
отдать свою жизнь во имя луч, более справедливого мира. Только
почтенный старей сидит неподвижно., он окаменел от радости. Цель его жизни
достигнута, верная подруга юности преподнесла его родному городу миллиард.
Бургомистр. Дар Клары Цаханассьян принят едино. Но не из
корысти.
Горожане. Но не из корысти.
Бургомистр. А во имя торжества справедливости.
Горожане. Аво имя торжества справедливости.
Бургомистр. И во имя совести.
Горожане. И во имя совести.
Бургомистр. Мы не можем жить, терпя в своей среде преступления.
Горожане. Мы не можем жить, терпя в своей среде преступления.
Бургомистр. Ему нет среди нас места.
Горожане. Ему нет среди нас места.
Бургомистр. Мы не позволим растлевать наши души.
Горожане. Мы не позволим растлевать наши души.
Бургомистр. Попирать наши святые идеалы. Горожане. Попирать наши святые
идеалы. Илл (кричит). Боже мой!
Все стоят, торжественно воздев руки, но в эту секунду с кинокамерой
случилась авария.
Кинооператор. Какая обида, бургомистр. Свет от. Повторите,
пожалуйста, заключительную сцену.
Бургомистр. Еще раз?
Кинооператор. Да, для кинохроники.
Б у р го м и ст р. С удовольствием.
Ки н о о п е р ато р. Свет в порядке?
Голос. Наладили.
Кинооператор. Начали.
Б ур го м и с тр (принимает соответствующую позу). Кто с чистой душой
голосует за торжество правосудия, прошу поднять руку.
Все поднимают руки.
Дар Клары Цаханассьян принят. Единогласно. Но не из корысти.
Горожане. Но не из корысти.
Бургомистр. Аво имя торжества справедливости.
Горожане. А во имя торжества справедливости.
Бургомистр. И во имя совести.
Горожане. И во имя совести.
Бургомистр. Мы не можем жить, терпя в своей среде преступления.
Горожане. Мы не можем жить, терпя в своей среде преступления.
Бургомистр. Ему нет среди нас места.
Горожане. Ему нет среди нас места.
Бургомистр. Мы не позволим растлевать наши души.
Горожане. Мы не позволим растлевать наши души.
Бургомистр. И попирать наши святые идеалы.
Горожане.И попирать наши святые идеалы.
Тишина.
Кинооператор (тихо). Ну, Илл. Ну? (Разочарован) Как хотите. Жаль,
что радостное “Боже мой” на этот раз у вас не вырвалось. Это было самое
эффектное место во всем эпизоде.
Бургомистр Господа журналисты, радиоработники, операторы, милости
просим к столу. Вас ждут в ресторане. Рекомендуем покинуть зал через
служебный выход. Жен подадут чай в саду.
Журналисты, радиоработники, операторы уходят
в глубь сцены, направо. Мужи города не трогаются
с места. Илл поднимается, хочет уйти.
Полицейский. Сиди! (Силой сажает Илла на ска)
Илл. Вы хотите сделать это сегодня? Уже?
Полицейский. А ты как думал?
Илл. По-моему, лучше, если это произойдет у меня дома.
Полицейский. Это произойдет здесь.
Бургомистр. В зрительном зале нет посторонних?
Третий и четвертый осматривают зал.
Третий. Никого. Б у р го м истр. А на балконе? Четвертый. Ни души,
Бургомистр. Заприте двери. В зал больше никого не впускать.
Третий и четвертый сходят в зрительный зал.
Третий. Все заперто. Четвертый. Все заперт,
Бургомистр. Гасите люстры. В окна светит луна с балкона. Света хватит.
Сцена погружается в темноту. При слабом лунном свете неясно видны
фигуры людей.
Выстройтесь друг против друга. Оставьте проход.
Мужчины становятся в два ряда, образуя узкий проход,
в конце которого стоит гимнаст, теперь он в элегантных
белых брюках и в майке, с красной лентой через плечо.
Господин священник, исполните свой долг.
Священник (медленно подходит к Иллу и садится возле неев). Ну, Илл, для
вас настал горестный час.
Илл. Дайте сигарету.
Священник. Дайте ему сигарету, господин бурго.
Бургомистр (ласково). С радостью.. Лучший сорт.
Передает священнику пачку сигарет, тот протягивает
ее Иллу. Илл берет сигарету, полицейский дает ему
прикурить, священник возвращает пачку бургомистру.
Священник. Как сказал пророк… Илл. Не надо. (Курит.) С в я щ е я н и
к. Вы не боитесь? Илл. Теперь уже не очень. (Курит) Священник (беспомощно).
Я помолюсь за вас. Илл. Молитесь лучше за наш город. (Курит.) Священник
(медленно встает). Господи, помилуй нас. (Медленно становится рядом с
другими мужчинами) Бургомистр. Поднимитесь, Альфред Илл.
Илл колеблется.
Полицейский. Вставай, скотина! (Силойзаставляет его встать.)
Бургомистр. Вахмистр, возьмите себя в руки Полицейский. Извините. Не
стерпел. Бургомистр. Подойдите сюда, Альфред Илл
Илл роняет сигарету, затаптывает ее ногой Потом медленно идет к
середине сцены, поворачивается спиной к зрителям
Илл колеблется
Полицейский. Тебе говорят Иди!
Илл медленно направляется в проход, который образовали молчаливые
горожане. В конце прохода, как раз напротив
Илла, стоит гимнаст. Илл замирает, поворачивается, видит, как
безжалостно смыкаются ряды, падает на колени
На сцене теперь неясно виден клубок тел; не слышно
ни звука; клубок все сжимается и постепенно опускается
на пол. Тишина. Слева входят газетчики. Зажигают .люстры
Первый газетчик. Что здесь происходит?
Толпа неторопливо расходится. Горожане собираются
в глубине сцены. В центре остается только врач, он стоил
на коленях перед мертвым телом, накрытым клетчатой скатерт ью,
какие обычно стелют в кафе. Врач встает, прячет стетоскоп.
Врач. Паралич сердца.
Тишина.
Бургомистр. Он умер от радости. Второй газетчик. Каких только
увлекательных ис не преподносит нам жизнь!
Первый газетчик. А теперь за дело.
Газетчики поспешно уходят направо в глубь сцены. Слева
появляется Клара Цаханассьян в сопровождении дворецкого.
Увидев мертвое тело, она останавливается, потом медленно
идет к середине сцены, поворачивается лицом к зрителям.
Клара Цаханассьян. Принесите его сюда.
Роби и Тоби входят с носилками, кладут на них Ипла и опускают носилки к
ногам Клары Цаханассьян.
(Стоит как каменная.) Открой ему лицо, Боби.
Дворецкий приподнимает скатерть с лица Илла.
(Пристально, долго рассматривает мертвого.) Теперь он опять такой,
каким был много лет назад. Мой черный барс. Закрой ему лицо.
Дворецкий снова закрывает лицо Илла. Положите его в гроб.
Роби и Тоби выносят мертвое тело налево.
Отведи меня, Боби. Пора укладываться. Мы уезжаем на Капри.
Дворецкий подает ей руку, она медленно вдет налево, останавливается.
Бургомистр!
В глубине сцены из группы молчаливых горожан
медленно появляется бургомистр, выходит вперед.
Возьми чек. (Передает ему бумагу и удаляется с дворецким.)
Все более нарядная одежда горожан Гюллена без слов
говорит о том, как они богатеют. Внешний вид города
становится неузнаваем; теперь это уже не заштатное и нищее
местечко, а преуспевающий, ультрасовременный город. Финал пьесы, ее
счастливый апофеоз выражает это всеобщее
благоденствие. Вновь отремонтированное здание вокзала
украшено флагами, гирляндами живых цветов, транспарантами,
неоновой рекламой. Жители Гюллена — мужчины во фраках,
женщины в бальных платьях — образуют два хора,
как в античной трагедии. И не случайно нам кажется –
это вполне в духе происходящего, — будто мы слышим
сигналы бедствия, которые подает идущий ко дну корабль.
Первый хор.
Кошмаров предостаточно: Колоссальные землетрясения, Огнедышащие горы,
Морские водовороты, К тому же и войны, Топчущие пшеницу танки, Солнцеликий
гриб атомного взрыва.
Второй хор.
Однако ничего нет кошмарнее бедности,
Потому что в ней нет благородства.
Мертвой хваткой
Держит бедность род человеческий,
Громоздит бесплодный день
На бесплодный день.
Женщины.
Бессильно смотрят матери,
Как хворь уносит их маленькие чада.
Мужчины.
Но мужи замышляют мятеж, Готовят измену.
Первый.
Их ботинки поизносились. Третий,
Во рту смердит окурок. Первый хор.
Ибо закрыты все двери, Которые давали работу и хлеб.
Второй хор.
И поезда громыхают мимо Без остановки!
Все.
Слава нам! Госпожа Илл.
Которым улыбнулась судьба.
Все
Всемилостивейшая. Всепреобразующая.
Женщины.
Наши нежные тела Облачены в модные платья.
Сын.
Юноша за баранкой гоночной машины. Мужчины.
Лавочник правит “кадиллаком”! Дочь.
Дева гоняет мяч на теннисном корте. Врач.
В новом операционном зале
Такой зеленый кафель,
Что режешь кишки, немея от восторга.
Все.
Вечерняя трапеза благоухает ароматами,
Все одеты с иголочки, всем довольны,
Хвалятся друг перед другом сигарами экстра-класса.
Учитель.
Учение светит жаждущим света учения. Второй.
Усердные бизнесмены Скупают вечные ценности.
Все.
Рембрандта и Рубенса. Художник.
Художество кормит художника, Причем до отвала.
Священник.
На Рождество, на Пасху, на Троицу
В соборе не протолкнуться от добрых христиан.
Все.
И экспрессы, блистающие, стремительные,
Мчатся по остальным магистралям
От местечка к местечку,
Сплачивая человечество
И снова останавливаясь на нашей станции.
Слева входит кондуктор.
Кондуктор. Гюллен! Начальник станции.
Экспресс Гюллен–Рим, прошу занимать места. Салон-вагон впереди!
Из глубины сцены громилы выносят паланкин, в котором неподвижно сидит
Клара Цаханасеьян. Она походит на древнее каменное изваяние. Паланкин
в сопровождении свиты проносят между хорами.
Бургомистр.
Покидает нас… Все.
Наша несказанная благодетельница… Дочь.
Наша спасительница… Вес.
И сопровождающие ее высокие лица.
Громилы с паланкином, Клара Цаханасеьян и свита исчезают на платформе.
Медленно проносят тем же путем гроб.
Бургомистр.
Слава ей! Все.
Самое драгоценное,, самое заветное Она увозит с собой.
Начальник станции. Отправление!
Все.
Помилуй нас… Священник.
Господи! Все.
В темном беге грядущего. Бургомистр.
Достаток… Все.
Оставь нам,
Мир сохрани нам,
Свободу сбереги нам,
Пусть ночь
Никогда не омрачает наш город,
Восставший из пепла, прекрасный,
Чтоб счастью, счастливые, мы предавались.

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

Действие “Визита старой дамы” происходит в за городишке, где-то
в Центральной Европе; автор этой пьесы отнюдь не намерен отмежевываться от
лю, о которых пишет: он не очень-то уверен, что сам в подобных
обстоятельствах поступил бы иначе: о подтекс этой истории не стоит
говорить, равно как и выпячи его на сцене. То же относится и к финалу.
Правда, в конце пьесы действующие лица изъясняются несколь приподнятым
языком, каким люди не изъясняются в обыденной жизни, языком, который принято
называть поэтическим, или, точнее, возвышенным литературным языком. Но
происходит это только потому, что гюллен-цы разбогатели, добились кое-чего в
жизни, — сам Бог велел им говорить более изысканно. Мои герои — люди, а не
марионетки, на сцене они действуют, а не разыгры аллегории. Что
касается меня самого, то я пытаюсь воссоздать реальный мир, а не
преподносить публике отвлеченные моральные категории, как это мне зачастую
приписывают. И я не собираюсь как-то специально со мою пьесу с
жизнью, поскольку такая сораз лежит в самой природе театра,
непременным компонентом которого является зритель. С моей точки зрения,
театральная пьеса всегда выступает в рамках сце возможностей, а не
в оболочке определенного литературного стиля. И если в сцене в лесу полленцы
изображают деревья, то объясняется это не склонностью автора к сюрреализму,
а только тем, что пожилой чело в этой сцене говорит слова любви пожилой
женщи, и сие не столь уж эстетичное любовное объяснение нуждается в
театрально-поэтическом обрамлении, иначе оно было бы просто невыносимо.
Я пишу свои пьесы из внутреннего чувства доверия к театру, к актеру.
Это главный импульс моего творчества. Самое соблазнительное для меня –
материал. От актера требуется не так уж много: чтобы изобразить человека, он
должен воспроизвести лишь его внешнюю оболочку, то есть данный ему текст,
при том условии, конечно, что в тексте нет фальши. Что я понимаю под этим?
Так же как живой организм замкнут в какую-то оболочку, кото и является
его “внешностью”, так и в пьесе есть своя оболочка — язык. И драматург
оперирует только им. Язык для него результат. Поэтому-то нельзя работать над
языком как таковым; язык — это мысли, сюжет и т.д. Только дилетанты считают
язык и стиль вещью в себе. Задача актера, по-моему, состоит в том, чтобы
вновь воспроизвести конечный результат, то есть стиль пьесы на сцене.
Зритель не должен видеть искусства, он дол видеть жизнь. В “Визите
старой дамы” надо пра сыграть передний план, как он дан мною, и тогда
фон появится сам.
Я не причисляю себя к авангардистам, хотя и у меня, разумеется, есть
своя теория искусства… Чем бы дитя ни тешилось. Но свою теорию я держу при
себе (иначе мне самому пришлось бы следовать ей). Пусть уж лучше ме­н
считают эдаким взбалмошным простаком, который пренебрегает формой своих
творений. Мои пьесы надо играть в духе народного театра, а меня самого
восприни как своего рода Нестроя*. Это будет самое правиль. И не
следует бояться моих выдумок, к черту всякое глубокомыслие. Надо также
следить за тем, чтобы деко все время менялись при открытом занавесе.
Сцену с машиной следует играть просто, лучше всего с макетом автомобиля, в
котором есть только то, что необходимо по ходу действия, — автомобильные
ключи, руль и т.д. Машина должна быть показана спереди — задние сиде­нь
надо приподнять. И все это должно быть, конечно, новенькое, с иголочки, так
же как и желтые башмаки и прочее. (Эта сцена ни в коем случае не должна
напоми Уайлдера*. Почему?.. Еще одна диалектическая за для
критиков.)
Клара Цаханассьян не олицетворяет ни справедливос, ни плана Маршалла
и тем более Апокалипсиса, она лишь то, что она есть, — самая богатая в мире
женщина,
которая благодаря своему состоянию получила возмож действовать
наподобие героини древнегреческой трагедии, самовластно и жестоко, как,
например, Медея. Клара Цаханассьян может себе это позволить. И не надо
забывать, что у этой старой дамы есть чувство юмора, поскольку она может
смотреть на людей со стороны; для нее люди — товар, который она покупает.
Но и на себя она тоже смотрит со стороны, что придает ей своеобразную грацию
и некое злое очарование. Клара стоит как бы вне общества, поэтому она
превращается в нечто неподвиж, окостеневшее. Никаких перемен в ней не
происходит, если не считать переменами тенденцию ко все большему окаменению,
к превращению в полного истукана. Однако изображать Клару Цаханассьян и ее
свиту, включая каст, на сцене можно только средствами искусства.
На здесь противопоказан — он будет слишком не. Тихони
кастраты должны быть сказочными существами” призрачными гномиками, живущими
расти жизнью,, по-своему даже счастливыми. Они жер тотальной
мести, которая так же логична., как. законы доисторических времен. (Чтобы
актерам было легче играть евнухов, они могут говорить не хором, а по
очереди, но тогда не нужны повторы.)
Клара Цаханассьян — образ статичный. Она героиня с самого начала. В
отличие от Клары ее прежний возлюб волею судеб превращается в героя
лишь постепен. Этот жалкий лавочник, сам того не ведая, сразу же
становится ее жертвой. Будучи виновным, он убежден, что время списало все
его грехи. И лишь по ходу пьесы страх и отчаяние пробуждают в этом заурядном
человеке нечто в высшей степени индивидуальное. Осознав свою вину, он
начинает понимать, что такое справедливость; неизбежная гибель придает ему
величие. (Сцена смерти Илла должна быть решена скорее в плане
монументальном.) Гибель Илла бессмысленна и в то же время осмысленна. Если
показывать ее только осмысленной, то в ней появится нечто легендарное, и
играть ее надо будет в некоем анти городе, а не в Гюллене в наши дни.
Что касается остальных полленцев, они такие же люди, как мы все. Их не
следует изображать злодеями. Ни в коем случае. Вна они полны решимости
отвергнуть предложение мил. Правда, они влезают в долги, но отнюдь
не потому, что решили умертвить Илла, — они просто люди легкомысленные. И
они искренне верят, что в конце концов “все перемелется”. Так надо
трактовать второе действие и даже сцену на вокзале. Один лишь Илл в этой
сцене объят страхом, ибо он понимает, чем все должно кончиться. Но полленцы
еще не сказали ни одного непо слова. Только во время сцены в
Петеровом сарае происходит роковой перелом. От судьбы не уйдешь! С этой
минуты полленцы постепенно начинают готовить к убийству, возмущаться
виной Илла и т.д. Семья Илла по-прежнему уговаривает себя, что все
образуется, но и эти люди тоже не злодеи, они просто слабохарактерны, как и
все остальные. Весь город, что видно на примере учителя, медленно поддается
искушению, ибо искушение велико, а нищета беспредельна.
“Визит старой дамы” — злая пьеса, именно поэтому трактовать ее следует
как можно более гуманистически. И персонажи должны проявлять не гнев, а
печаль. И еще: эта комедия с трагическим концом должна быть смешной. Ничто
не может так сильно повредить ей, как убийственная серьезность.

Фридрих Дюрренматт: Физики

Фридрих Дюрренматт

Физики

Комедия в двух действиях
(перевод с немецкого Е. Михелевич)

Посвящается Терезе Гизе

Действующие лица

Доктор Матильда фон Цанд – врач-психиатр
Марта Болль – старшая медсестра
Моника Штеттлер – медсестра
Уве Зиверс – старший санитар
Мак-Артур – санитар
Мурильо – санитар
Герберт Георг Бойтлер, называемый Ньютоном – пациент
Эрнст Генрих Эрнести, называемый Эйнштейном – пациент
Иоганн Вильгельм Мёбиус – пациент
Миссионер Оскар Розе
Лина Розе – его жена
Адольф-Фридрих, Вильфрид-Каспар, Йорг-Лукас – её сыновья
Рихард Фосс – инспектор уголовной полиции
Гуль – полицейский
Блохер – полицейский
Судебный врач

Действие первое

Место действия: гостиная уютной, хотя и несколько запущенной виллы частного санатория «Вишнёвый сад». Окружающая местность: рядом с санаторием – берег озера, на некотором удалении уже застроенный, ещё дальше – небольшой, скорее даже маленький городок.

Некогда прелестное местечко с замком и старинным центром ныне украшено уродливыми зданиями страховых обществ и живёт в основном за счёт скромного университета с довольно большим теологическим факультетом и летними языковыми курсами, а также двух училищ – коммерческого и стоматологического, нескольких пансионатов и крошечных предприятий лёгкой промышленности и уже в силу этих обстоятельств может считаться тихим уголком. Вдобавок к этому на нервы успокаивающе действует ещё и окружающая природа, во всяком случае здесь имеются голубые горные хребты, поросшие живописным лесом холмы и довольно большое озеро, а неподалёку раскинулась ещё и обширная, по вечерам окутывающаяся туманом равнина, некогда бывшая гиблым болотом, а ныне плодородная земля, прорезанная сетью каналов, на которой где-то вдали расположено некое место заключения со своими большими сельскохозяйственными угодьями, так что повсюду встречаются группы и группки молчаливых, словно призраки, заключённых, рыхлящих и перекапывающих землю. Однако окружающая местность, в сущности, не играет для нас никакой роли и описывается здесь лишь ради большей точности, ведь мы ни разу не выйдем за пределы виллы сумасшедшего дома (наконец это слово всё же сказано), а если быть более точным, не выйдем и за пределы гостиной, ведь мы задались целью строго блюсти единство места, времени и действия: ведь драма, разыгрывающаяся среди сумасшедших, должна соответствовать самому строгому классическому канону.

Однако ближе к делу. Что касается виллы, то в ней ранее размещались все пациенты основательницы санатория, старой девы, почётного доктора наук и доктора медицины Матильды фон Цанд, то есть выжившие из ума аристократы, поражённые склерозом политики – за исключением тех, кто всё ещё держит в своих руках бразды правления, – а также дебильные миллионеры, писатели-шизофреники, магнаты индустрии, страдающие депрессивно-маниакальным психозом, и т.д., короче говоря, душевнобольная элита чуть ли не всей Европы, ибо доктор Цанд пользуется широкой известностью не только потому, что эта горбунья и старая дева в неизменном своём врачебном халате происходит из местной влиятельной семьи, последним, имеющим какой-то вес отпрыском которой она является, но также и благодаря своим гуманным взглядам и репутации выдающегося психиатра, можно даже уверенно утверждать – в мировом масштабе (только что вышел из печати том её переписки с К. Г. Юнгом). Однако ныне все эти знаменитые и не всегда приятные пациенты давно переселились в новые светлые и элегантные здания лечебницы – за баснословные деньги даже самое тёмное прошлое оборачивается чистым удовольствием. Новая лечебница расположена в отдельных особнячках (часовня с витражами работы Эрни [Эрни Ханс, р.1909, швейцарский живописец и график – прим. перев.]), рассеянных в южной части обширного парка с видом на равнину, в то время как вилла венчает собой зелёную лужайку с отдельными могучими деревьями, полого спускающуюся к озеру. Вдоль берега тянется каменная ограда.

В гостиной заметно опустевшей виллы обычно проводят время трое пациентов, случайно оказавшихся физиками, нет, всё же не совсем случайно, ибо здесь придерживаются гуманных принципов и селят вместе только людей, близких друг другу по духу. Эти трое живут своей жизнью, каждый замкнут в пространство своего воображаемого мира, вместе они лишь принимают пищу в гостиной, иногда беседуют о свое науке или же молча сидят, уставившись в пустоту, безобидные, симпатичные и милые психопаты, сговорчивые, послушные и непритязательные, поэтому ухаживать за ними легко. Одним словом, их можно было бы считать образцовыми пациентами, если бы в последнее время не случилось тревожных, более того – прямо-таки ужасных событий: три месяца назад один из них задушил медсестру, и теперь то же самое повторилось. Поэтому на вилле опять появилась полиция. И в гостиной гораздо больше людей, чем обычно. Чтобы напрасно не пугать зрителей, тело медсестры лежит на полу в глубине сцены, и положение его столь же недвусмысленно, сколь и трагично. Однако нельзя не заметить, что в комнате происходила борьба. Мебель сдвинута со своих мест и приведена в беспорядок. Торшер и два кресла валяются на полу, слева на авансцене лежи круглый стол, перевёрнутый таким образом, что его ножки обращены к зрителю.

В остальном в гостиной заметны последствия перестройки виллы в психолечебницу (некогда вилла была летней резиденцией семейства Цанд). Стены на высоту человеческого роста покрашены гигиеничной эмалевой краской, лишь выше этого уровня видна гипсовая штукатурка с частично сохранившейся лепниной. Три двери, ведущие в комнаты физиков из небольшого холла в глубине сцены, обиты чёрной кожей. Кроме этого, они пронумерованы – 1, 2, 3. Слева рядом с холлом уродливая батарея центрального отопления, справа – умывальник с полотенцами на металлическом штыре. Из комнаты номер 2 (она в середине) доносится игра на скрипке под аккомпанемент фортепьяно. Это Бетховен, «Крейцерова соната». Слева – стена с высокими окнами, выходящими в парк и начинающимися от самого пола, покрытого линолеумом. Слева и справа ряд окон обрамлён тяжёлыми занавесями. Двустворчатая дверь ведёт на террасу, сквозь её каменную балюстраду виден парк, освещённый относительно ярким ноябрьским солнцем. Время – чуть позже половины пятого пополудни. Справа над камином, не используемым по прямому назначению и ограждённым решётчатым экраном, в тяжёлой позолоченной раме висит портрет старика с остроконечной бородкой. На авансцене справа – тяжёлая дубовая дверь. С тёмного кессонного потолка свисает тяжёлая люстра. Мебель: у круглого стола – когда гостиная будет приведена в порядок – стоят три стула, выкрашенные белой краской, как и стол. Остальные предметы меблировки слегка потёрты и разностильны. Справа на авансцене – диван с маленьким столиком и двумя креслами по бокам. Обычное место торшера – за диваном, чтобы не загромождать комнату. Короче говоря: для оформления спектакля, в котором, в отличие от античной трагедии, сатирова драма предшествует само трагедии, веще на сцене должно быть немного. Ну теперь, пожалуй, можем и начинать.

Трупом занимаются полицейские, это спокойные, добродушные дядьки в штатском, которые уже успели принять свою дозу белого вина, и пахнет от них соответственно. Они производят замеры, снимают отпечатки пальцев, очерчивают контуры трупа мелом и т. д. В середине гостиной стоит инспектор уголовной полиции Рихард Фосс в плаще и шляпе, слева от него – старшая медсестра Марта Болль, решительный вид которой соответствует её натуре. Справа на авансцене в кресле сидит полицейский и составляет протокол. Инспектор вынимает сигару из коричневого портсигара.

Инспектор. Надеюсь, курить дозволяется?
Старшая медсестра. Здесь это не принято.
Инспектор. Пардон. (Прячет сигару в портсигар.)
Старшая медсестра. Чашечку чаю?
Инспектор. Я бы предпочёл рюмочку шнапса.
Старшая медсестра. Вы находитесь в лечебном учреждении…
Инспектор. Тогда ничего не надо. Блохер, можно фотографировать.
Блохер. Слушаюсь, господин инспектор.

Фотографирует со вспышкой.

Инспектор. Как звали медсестру?
Старшая медсестра. Ирена Штрауб.
Инспектор. Возраст?
Старшая медсестра. Двадцать два. Родом из Кольванга.
Инспектор. Родственники?
Старшая медсестра. Брат в Восточной Швейцарии.
Инспектор. Известили?
Старшая медсестра. По телефону.
Инспектор. Кто убил?
Старшая медсестра. Прошу вас, господин инспектор, ведь бедняга больной человек.
Инспектор. Ну ладно: кто это сделал?
Старшая медсестра. Эрнст Генрих Эрнести. Мы зовём его Эйнштейн.
Инспектор. Почему?
Старшая медсестра. Потому что он считает себя Эйнштейном.
Инспектор. Ах вот оно что. (Обращаясь к стенографирующему полицейскому.) Записали показания старшей медсестры, Гуль?
Гуль Так точно, господин инспектор.
Инспектор. Тоже задушена, доктор?
Судебный врач. Несомненно. Шнуром от торшера. Эти психопаты часто обладают недюжинной силой. Потрясающее явление.
Инспектор. Так. Вы так считаете. Тогда я нахожу безответственным, что этих психопатов обслуживают женщины. Это уже второе убийство…
Старшая медсестра. Прошу вас, господин инспектор…
Инспектор. …второй несчастный случай за три месяца в лечебнице «Вишнёвый сад». (Вынимает записную книжку.) Двенадцатого августа некий господин Герберт Георг Бойтлер, считающий себя великим физиком Ньютоном, задушил медсестру Доротею Мозер. (Прячет записную книжку.) В этой само гостиной. Этого бы не случилось, если бы вместо медсестёр были санитары-мужчины.
Старшая медсестра. Вы так думаете? Сестра Доротея Мозер была членом женского клуба по спортивной борьбе, а сестра Ирена Штрауб – чемпионкой страны по дзюдо.
Инспектор. А вы?
Старшая медсестра. Я занимаюсь тяжёлой атлетикой.
Инспектор. Могу я наконец видеть убийцу…
Старшая медсестра. Прошу вас, господин инспектор.
Инспектор. …ну, того, кто это сделал?
Старшая медсестра. Он играет на скрипке.
Инспектор. Что это значит «он играет на скрипке»?
Старшая медсестра. Вы же сами слышите.
Инспектор. Так пусть изволит прекратить. (Старшая сестра никак не реагирует.) Мне надо его допросить.
Старшая медсестра. Ничего не выйдет.
Инспектор. Это почему же?
Старшая медсестра. С медицинской точки зрения это недопустимо. Господину Эрнести в данный момент необходимо играть на скрипке.
Инспектор. Но ведь тип задушил медсестру!
Старшая медсестра. Господин инспектор. Речь идёт не о каком-то там типе, а о больном человеке, которому надо успокоиться. А поскольку он считает себя Эйнштейном, он успокаивается, только когда играет на скрипке.
Инспектор. Может, это я рехнулся?
Старшая медсестра. Да нет.
Инспектор. От всего этого ум заходит за разум. (Вытирает пот.) Ну и жара здесь!
Старшая медсестра. Что вы, ничего подобного.
Инспектор. Сестра Марта, пожалуйста, попросите сюда главного врача.
Старшая медсестра. Из этого тоже ничего не выйдет. Фройляйн доктор аккомпанирует Эйнштейну на фортепьяно. Эйнштейн успокаивается, только если фройляйн доктор ему аккомпанирует.
Инспектор. А три месяца назад фройляйн доктор должна была играть с Ньютоном в шахматы, чтобы он успокоился. Нет, сестра Марта, во второй раз я на это не соглашусь. Мне совершенно необходимо поговорить с главным врачом.
Старшая медсестра. Пожалуйста. Но тогда вам придётся подождать.
Инспектор. Сколько времени будет продолжаться это пиликанье?
Старшая медсестра. Четверть часа или целый час. Как когда.
Инспектор (с трудом сдерживаясь). Ну что ж. Я подожду. (Взрывается и орёт.) Я подожду!
Блохер. У нас всё готово, господин инспектор.
Инспектор (бормочет себе под нос). Я, кажется, тоже уже готов…(Пауза. Инспектор вытирает пот со лба.) Можете выносить труп.
Блохер. Слушаюсь, господин инспектор.
Старшая медсестра. Я покажу вам, как пройти через парк в часовню.

Она открывает двустворчатую дверь. Труп выносят. Потом убирают все инструменты, которыми пользовались полицейские. Инспектор снимает шляпу, устало опускается в кресло слева от дивана. Всё ещё слышна игра на скрипке под аккомпанемент на фортепиано.

Из комнаты номер 3 выходит Герберт Георг Бойтлер в костюме начала XVIII века и парике.

Ньютон. Сэр Исаак Ньютон.
Инспектор. Инспектор уголовной полиции Рихард Фосс. (Продолжает сидеть.)
Ньютон. Я рад. Весьма рад. В самом деле. Я слышал какую-то возню, стоны, хрипы, потом какие-то люди то входили, то выходили. Разрешите узнать, что здесь происходит?
Инспектор. Задушили медсестру Ирену Штрауб.
Ньютон. Чемпионку страны по дзюдо?
Инспектор. Вот именно – чемпионку.
Ньютон. Но это же ужасно.
Инспектор. Её задушил Эрнст Генрих Эрнести.
Ньютон. Но ведь он играет на скрипке.
Инспектор. Ему нужно успокоиться.
Ньютон. Видимо, борьба с ней его очень утомила. Ведь он довольно хилого телосложения. А чем он её?..
Инспектор. Шнуром от торшера.
Ньютон. Шнуром от торшера?.. Что ж, можно и так. Ох уж этот Эрнести! Мне его жаль. В высшей степени жаль. Но и чемпионку по дзюдо тоже жалко. Разрешите? Мне нужно тут немного прибрать.
Инспектор. Пожалуйста. Протокол уже составлен.

Ньютон ставит на место стол, затем стулья.

Ньютон. Не выношу беспорядка. Я и физиком-то стал только из любви к порядку. (Поднимает торшер.) Чтобы мнимый беспорядок в природе объяснить высшим порядком. (Закуривает сигарету.) Вам не мешает, что я курю?
Инспектор (радостно). Наоборот! Я… (Хочет достать сигару.)
Ньютон. Извините, но мы как раз говорили о порядке: здесь разрешается курить только пациентам. Если станут курить и посетители, вся гостиная пропахнет дымом.
Инспектор. Понятно. (Прячет портсигар в карман.)
Ньютон. Вы не против, если я выпью рюмочку коньяку?
Инспектор. Отнюдь.

Ньютон достаёт из-за каминной решётки бутылку коньяку и рюмку.

Ньютон. Ох уж этот Эрнести! Никак не могу прийти в себя. Как может человек взять и удушить свою сиделку!

Садится на диван и наливает себе коньяку.

Инспектор. Но и вы ведь задушили свою сиделку.
Ньютон. Я?
Инспектор. Медсестру Доротею Мозер.
Ньютон. Ту, что занималась борьбой в спортивном клубе?
Инспектор. Ну да, двенадцатого августа. Шнуром от портьеры.
Ньютон. Но это же совсем другое дело, господин инспектор. Ведь я-то не сумасшедший. За ваше здоровье!
Инспектор. И за ваше!

Ньютон пьёт.

Ньютон. Медсестра Доротея Мозер. Помню-помню. Блондинка. Необычайно сильная. И какая гибкая, несмотря на полноту! Она любила меня, и я любил её. Эту дилемму можно было решить только с помощью шнура от портьеры.
Инспектор. Где же здесь дилемма?
Ньютон. Моя задача – думать о всемирном тяготении, а вовсе не любить женщину.
Инспектор. Понял.
Ньютон. К тому же – между нами огромная разница в возрасте.
Инспектор. Это уж само собой. Ведь вам наверняка давно перевалило за двести.
Ньютон (удивлённо уставясь на него). Как это?
Инспектор. Ну, Ньютон-то… Известное дело…
Ньютон. Да вы что, господин инспектор, слегка тронутый или только делаете вид?
Инспектор. Послушайте…
Ньютон. Вы в самом деле верите, что я – Ньютон?
Инспектор. Но вот вы же – верите.
Ньютон (тревожно оглядываясь). Могу я доверить вас тайну, господин инспектор?
Инспектор. Разумеется.
Ньютон. Я вовсе не сэр Исаак. Я только выдаю себя за Ньютона.
Инспектор. А зачем?
Ньютон. Чтобы не смущать Эрнести.
Инспектор. Ничего не понимаю.
Ньютон. В отличие от меня Эрнести действительно болен. Воображает, будто он – Альберт Эйнштейн.
Инспектор. При чём здесь вы?
Ньютон. Если бы Эрнести узнал, что на самом деле Эйнштейн – это я, он бы взбесился так, что небу стало жарко.
Инспектор. То есть вы хотите сказать…
Ньютон. Вот именно. Знаменитый физик и создатель теории относительности – это я. Я родился четырнадцатого марта тысяча восемьсот семьдесят девятого года в Ульме.
Инспектор (поднимаясь в лёгкой растерянности). Очень рад.
Ньютон (тоже встаёт). Называйте меня просто Альбертом.
Инспектор. А вы меня – Рихардом.

Пожимают друг другу руки.

Ньютон. Могу вас заверить, что я исполнил бы «Крейцерову сонату» гораздо темпераментнее, чем это делает сейчас Эрнст Генрих Эрнести. Анданте звучит у него прямо-таки варварски.
Инспектор. Я ничего не понимаю в музыке.
Ньютон. Давайте присядем. (Усаживает инспектора на диван и обнимает его за плечи.) Рихард!
Инспектор. Да, Альберт?
Ньютон. Вам, наверное, очень досадно, что вы не можете меня арестовать?
Инспектор. Ну что вы, Альберт…
Ньютон. А за что вам хочется меня арестовать – за то, что я задушил медсестру, или за то, что я подготовил почву для создания атомной бомбы?
Инспектор. Ну что вы, Альберт…
Ньютон. Рихард, если вы повернёте вон тот выключатель возле двери, что произойдёт?
Инспектор. Зажжётся свет.
Ньютон. Другими словами, вы замкнёте электрическую цепь. Вы что-нибудь смыслите в электричестве, Рихард?
Инспектор. Я ведь не физик.
Ньютон. Я тоже мало что понимаю в этом. И только на основе наблюдений над природными явлениями создаю некую теорию природы электричества. Эту теорию я излагаю на языке математики и получаю несколько формул. Затем за дело берутся технари. Этим только формулы и нужны. Они обращаются с электричеством, как сутенёр с проституткой. Они его используют. Они создают механизмы, но механизмы могут функционировать только тогда, когда они не зависят от научного открытия, которое привело к их изобретению. Вот почему нынче любой остолоп может зажечь электрическую лампочку – или взорвать атомную бомбу. (Похлопывает инспектора по плечу.) И вы хотите меня за это арестовать, Рихард? Это несправедливо.
Инспектор. Я вовсе не собираюсь вас арестовывать, Альберт
Ньютон. Только потому, что считаете меня сумасшедшим. Но тогда почему же вы решаетесь включать свет, хотя ничего не понимаете в электричестве? И если кто-то из нас двоих преступник, то это вы, Рихард. А теперь мне пора припрятать мой коньяк, не то старшая медсестра Марта Болль поднимет скандал. (Ньютон прячет бутылку за каминную решётку, оставляя на столе рюмку.) Прощайте.
Инспектор. Прощайте, Альберт.
Ньютон. Вам бы следовало арестовать самого себя, Рихард! (Вновь скрывается за дверью комнаты номер 3.)
Инспектор. Ну уж теперь-то я закурю. (Решительно достаёт сигару, раскуривает её и затягивается.)

Из двери в сад входит Блохер.

Блохер. Мы готовы ехать, господин инспектор.
Инспектор (топнув ногой). А я жду! Главного врача!
Блохер. Понял, господин инспектор.
Инспектор (берёт себя в руки, ворчливо). Бери людей и возвращайся в город, Блохер. Я скоро приеду.
Блохер. Слушаюсь, господин инспектор. (Уходит.)

Инспектор молча курит, окутываясь клубами дыма, потом встаёт, сердито расхаживает по гостиной, останавливается перед портретом, висящим над камином, и разглядывает его. Звуков скрипки и фортепьяно уже не слышно. Дверь комнаты номер 2 открывается, из неё выходит доктор Матильда фон Цанд – горбунья лет пятидесяти, в белом халате и со стетоскопом.

Доктор. Это мой отец, тайный советник Август фон Цанд. Он жил на это вилле, пока я не превратила её в санаторий. Великий был человек, настоящий праведник. Я – его единственная дочь. Он ненавидел меня всеми фибрами души, он вообще всех ненавидел. Видимо, у него были на то основания – ведь перед крупными дельцами открываются такие тёмные пропасти человеческой души, которые для нас, психиатров, навсегда закрыты. Уж такие мы, психиатры, безнадёжные романтики и филантропы.
Инспектор. Три месяца назад здесь висел другой портрет.
Доктор. То был портрет моего дяди. Он был политическим деятелем и премьер-министром. Иоахим фон Цанд. (Кладёт ноты на столик перед диваном.) Ну вот, Эрнести успокоился. Лёг в постель и уснул. Как беззаботное дитя. И я могу наконец свободно вздохнуть. А уже боялась, что он примется играть ещё и Третью сонату Брамса. (Садится в кресло слева от дивана.)
Инспектор. Извините меня, фройляйн доктор фон Цанд, за то, что я здесь курю вопреки запрету, но…
Доктор. Курите, курите, инспектор. Мне и самой сейчас необходимо выкурить сигарету, что бы там ни говорила сестра Марта. Дайте мне огня.

Инспектор даёт ей прикурить.

(Курит.) Чудовищно. Бедная сестра Ирена. Чистейшая юная душа. (Замечает на столе рюмку.) Здесь был Ньютон?
Инспектор. Имел удовольствие познакомиться.
Доктор. Лучше я уберу эту рюмку.

Инспектор, опередив её, прячет рюмку за каминную решётку.

Чтобы не сердить старшую медсестру.
Инспектор. Я понял.
Доктор. Вы беседовали с Ньютоном?
Инспектор. Да, и узнал кое-что новое. (Садится на диван.)
Доктор. Поздравляю.
Инспектор. Ньютон на самом деле считает себя Эйнштейном.
Доктор. Это он рассказывает всем и каждому. Но в действительности он всё же считает себя Ньютоном.
Инспектор (растерянно). Вы уверены?
Доктор. Кем считают себя мои пациенты, решаю я. Я знаю их намного лучше, чем они сами.
Инспектор. Возможно. Но тогда вы должны нам помочь, фройляйн доктор. Власти требуют ясности.
Доктор. Прокурор?
Инспектор. Вне себя от бешенства.
Доктор. Мне нет до него дела, Фосс.
Инспектор. Как-никак два убийства…
Доктор. Прошу вас, инспектор.
Инспектор. Ну два несчастных случая. В течение трёх месяцев. Вы должны признать, что в вашем заведении не приняты достаточные меры безопасности.
Доктор. А как вы представляете себе эти меры, инспектор? У меня лечебное учреждение, а не тюрьма. В конце концов вы ведь и сами не можете арестовать убийцу, пока он не убьёт.
Инспектор. Но речь идёт не об убийцах, а о сумасшедших, а они могут убить в любой момент.
Доктор. Здоровые люди тоже могут, причём значительно чаще. Стоит только вспомнить моего деда Леонида фон Цанда, генерал-фельдмаршала, и проигранную им войну. В каком веке мы с вами живём? Разве медицина не добилась успехов? Разве в нашем распоряжении нет новых лекарств и препаратов, превращающих буйно помешанных в кротких овечек? Неужели нам опять запирать своих больных в одиночные камеры, да ещё и связывать их по рукам и ногам? Как будто мы не умеем отличать опасных пациентов от безопасных.
Инспектор. Однако это умение отказало вам в случаях с Бойтлером и Эрнести.
Доктор. К сожалению. Это меня и беспокоит, а вовсе не ваш рассвирепевший прокурор.

Из комнаты номер 2 выходит Эйнштейн со скрипкой в руках. Он худощав, носит усы, седые длинные волосы ниспадают на плечи.

Эйнштейн. Ну вот, я проснулся.
Доктор. Однако, профессор…
Эйнштейн. Я хорошо играл?
Доктор. Великолепно, профессор.
Эйнштейн. А медсестра Ирена Штрауб…
Доктор. Не надо об этом думать, профессор.
Эйнштейн. Тогда я, пожалуй, посплю ещё.
Доктор. Вот и прекрасно, профессор!

Эйнштейн возвращается в сою комнату. Инспектор вскакивает.

Инспектор. Так это он!
Доктор. Да, это Эрнст Генрих Эрнести.
Инспектор. Тот, кто убил…
Доктор. Прошу вас, инспектор.
Инспектор. Ну, тот кто это сделал и кто считает себя Эйнштейном. Когда он к вам поступил?
Доктор. Два года назад.
Инспектор. А Ньютон?
Доктор. Год назад. Оба неизлечимы. Видите ли, Фосс, я в своём деле, слава Богу, не новичок, это известно и вам и прокурору тоже, он всегда уважал мои диагнозы. Мой санаторий известен во всём мире, и плату я беру соответствующую. Ошибок я просто не могу себе позволить, тем более происшествий, после которых здесь появляется полиция. И если тут есть чья-то вина, то это вина медицины, а не моя. Эти несчастные случаи невозможно было предусмотреть, точно так же можно ожидать от меня или от вас, что мы задушим сиделку. Медицина не даёт объяснений для таких случаев. Разве что… (Берёт новую сигарету.)

Инспектор даёт ей прикурить.

Инспектор, вы не замечаете ничего странного?
Инспектор. В чём именно?
Доктор. В этих двух пациентах.
Инспектор. А что такое?
Доктор. Они оба физики. Ядерщики.
Инспектор. Ну и что?
Доктор. Инспектор, вы и в самом деле не обладаете особой проницательностью.
Инспектор (напряжённо думает). Фройляйн доктор…
Доктор. Да, Фосс?
Инспектор. И вы полагаете?..
Доктор. Оба исследовали радиоактивные вещества.
Инспектор. И вы подозреваете здесь какую-то связь?
Доктор. Я только констатирую, вот и всё. Оба помешались, у обоих болезнь прогрессирует, оба становятся опасными для окружающих, и оба задушили своих сиделок.
Инспектор. Вы думаете, что психические заболевания могут быть следствием радиоактивного облучения?
Доктор. К сожалению, я вынуждена учитывать такую возможность.
Инспектор (оглядывается). Куда ведёт эта дверь?
Доктор. В переднюю, в зелёную гостиную, на верхний этаж.
Инспектор. Сколько пациентов всё ещё находятся здесь?
Доктор. Трое.
Инспектор. Только трое?
Доктор. Всех остальных сразу же после несчастного случая перевели в новое здание. К счастью, мне удалось вовремя закончить его постройку. Деньгами помогли богатые пациенты и мои родственники. Тем, что поумирали один за другим. В основном тут. И я оказалась единственной наследницей. Судьба, Фосс. Я всегда оказываюсь единственной наследницей. Род у нас такой древний, что можно считать почти что медицинским чудом сравнительно благополучное состояние моего здоровья, – я имею в виду, конечно, свою психику.
Инспектор (размышляет). А кто третий пациент?
Доктор. Тоже физик.
Инспектор. Очень странно, вам не кажется?
Доктор. Ничуть. Ведь я сама размещаю своих пациентов. Писателей с писателями, промышленников с промышленниками, миллионерш с миллионершами и физиков с физиками.
Инспектор. Как его зовут?
Доктор. Иоганн Вильгельм Мёбиус.
Инспектор. Он тоже работал с радиоактивными веществами?
Доктор. Нет.
Инспектор. А он не может…
Доктор. Он здесь уже пятнадцать лет, всё в том же состоянии, совершенно безобиден.
Инспектор. Однако прокурор категорически требует, чтобы к вашим физикам были приставлены санитары-мужчины. Вам этого не избежать.
Доктор. Пусть так и будет.
Инспектор (берёт в руки шляпу). Прекрасно, я рад, что вы это понимаете. Мне уже дважды довелось побывать в «Вишнёвом саду», фройляйн доктор фон Цанд. И я надеюсь, что больше не придётся. (Надевает шляпу, выходит через левую дверь на террасу и удаляется через парк.)

Доктор Матильда фон Цанд задумчиво смотрит ему вслед. Справа появляется старшая медсестра с историей болезни в руках.

Старшая медсестра (принюхивается, затем возмущённо). Прошу вас, фройляйн доктор!
Доктор. О! Извините. (Гасит сигарету.) Поставлены ли носилки с телом Ирены Штрауб на возвышение?
Старшая медсестра. Да, под органом.
Доктор. Поставьте вокруг свечи и возложите венки.
Старшая медсестра. Я уже позвонила в цветочный магазин.
Доктор. Как себя чувствует тётя Зента?
Старшая медсестра. Слишком возбуждена.
Доктор. Удвойте дозу. А кузен Ульрих?
Старшая медсестра. Без перемен.
Доктор. Вот что я вам должна сообщить, Марта Болль. К сожалению, мне придётся нарушить оду из традиций «Вишнёвого сада». До сих пор я нанимала для ухода за больными только сиделок, завтра медсестёр на вилле заменят санитары.
Старшая медсестра. Фройляйн доктор, предупреждаю вас, что никому не уступлю моих трёх физиков. Они – самые интересные больные в моей медицинской практике.
Доктор. Моё решение – окончательное.
Старшая медсестра. Интересно, где вы раздобудете санитаров. При нынешней нехватке рабочей силы.
Доктор. Это уж моя забота. Жена Мёбиуса пришла?
Старшая медсестра. Она ждёт в зелёной гостиной.
Доктор. Пригласите её сюда.
Старшая медсестра. Вот история болезни Мёбиуса.
Доктор. Спасибо.
Старшая медсестра (передаёт ей историю болезни и направляется к двери справа, но у двери оборачивается). Однако…
Доктор. Прошу вас, старшая медсестра Марта, прошу вас… (Старшая сестра уходит. Доктор фон Цанд кладёт историю болезни на круглый стол и читает её. Старшая медсестра вводит Лину Розе и трёх мальчиков, четырнадцати, пятнадцати и шестнадцати лет. В руках у старшего портфель. Шествие замыкает миссионер Розе. Доктор встаёт с кресла.) Дорогая моя госпожа Мёбиус…
Лина Розе. Теперь я ношу фамилию Розе. Я жена миссионера Розе. Вероятно, я вас неприятно удивлю, фройляйн доктор, но три недели назад я вышла замуж за миссионера Розе. Может быть, это поспешный шаг, ведь мы познакомились только в сентябре на одно конференции. (Она краснеет и несколько смущённо кивает в сторону своего нового мужа.) Оскар овдовел.
Доктор (пожимает ей руку). Поздравляю, госпожа Розе, от души поздравляю. И вас также, господин миссионер. Желаю вам счастья. (Приветливо кивает ему.)
Лина Розе. Значит, вы одобряете наш поступок?
Доктор. Ну конечно же, госпожа Розе. Жизнь должна идти своим чередом.
Миссионер Розе. Какая здесь тишина! И какой покой вокруг. В этом доме царит воистину божественный мир. Как сказано в одном из псалмов: Господь внемлет сирым и не отворачивается от узников.
Лина Розе. Оскар – прекрасный проповедник, фройляйн доктор. (Краснеет.) А это мои мальчики.
Трое мальчиков. Здравствуйте, доктор!

Младший поднимает что-то с пола.

Йорг-Лукас. Это шнур от лампы, фройляйн доктор. Он лежал на полу.
Доктор. Спасибо, мой мальчик. У вас чудесные мальчики, госпожа Розе. Вы можете с радостью смотреть в будущее.

Лина Розе садится на диван справа, доктор – к столу слева. Позади дивана стоят трое мальчиков, в кресло справа опускается миссионер Розе.

Лина Розе. Фройляйн доктор, я не случайно привела с собой своих мальчиков. Оскар согласился возглавить миссию на Марианских островах.
Миссионер Розе. В Тихом океане.
Лина Розе. И я сочла своей обязанностью перед отъездом познакомить мальчиков с их отцом. Они увидятся в первый и последний раз. Ведь когда отец заболел, они были слишком малы, а теперь им придётся попрощаться с ним, и, вероятно, навеки.
Доктор. Госпожа Розе, с медицинской точки зрения целесообразность этой встречи может вызывать некоторые сомнения, но чисто по-человечески я понимаю ваше желание и охотно разрешаю вам эту встречу.
Лина Розе. Как поживает мой дорогой Иоганн Вильгельм?
Доктор (листая историю болезни). Состояние нашего милого Мёбиуса не ухудшилось и не улучшилось, госпожа Розе. Он замкнулся в своём воображаемом мире.
Лина Розе. И по-прежнему уверяет, будто ему является царь Соломон?
Доктор. Да, по-прежнему.
Миссионер Розе. Какое злосчастное и пагубное заблуждение.
Доктор. Строгость вашего суждения меня несколько удивляет, господин Розе. Как духовное лицо, вы всё же должны считаться с возможностью чуда.
Миссионер Розе. Само собой разумеется – но не при психическом заболевании.
Доктор. Реальны или нет видения, посещающие душевнобольных, не дано судить психиатрии, дорогой господин миссионер. Нас заботит только состояние психики и нервов больного, и с этим у нашего милого Мёбиуса дела обстоят достаточно плохо, хотя болезнь и протекает вяло. Как ему помочь? О господи! Признаю, что вероятно уместен был бы курс инсулина, но поскольку все остальные способы лечения не дали никакого результата, я решила отказаться и от этого. Увы, госпожа Розе, я не волшебница и не могу вернуть здоровье нашему милому Мёбиусу, но мучить его я тоже не хочу.
Лина Розе. Знает ли он, что я… Я хочу сказать – знает ли он о нашем разводе?
Доктор. Да, я ему сообщила.
Лина Розе. И он понял?
Доктор. Его теперь почти не интересует то, что происходит в мире.
Лина Розе. Фройляйн доктор, поймите меня правильно. Я познакомилась с ним в доме моего отца, когда он пятнадцатилетним гимназистом снимал у нас каморку на чердаке. Он был сиротой и беден, как церковная мышь. Я дала ему возможность сдать на аттестат зрелости и поступить на физически факультет университета. Мы поженились в тот день, когда ему исполнилось двадцать. Против воли моих родителей. Мы с ним трудились день и ночь. Он писал свою диссертацию, а я поступила на службу в транспортную контору. Четыре года спустя на свет появился наш старшенький, Адольф-Фридрих, потом и два других сына. Наконец появилась надежда получить профессуру и немного передохнуть, но тут Иоганн Вильгельм заболел, и его болезнь поглотила огромные средства. Чтобы прокормить семью, я поступила работать на шоколадную фабрику. К Тоблеру. (Украдкой смахивает слезу.) Всю жизнь я надрывалась как могла.

Все взволнованы.

Доктор. Госпожа Розе, вы – мужественная женщина!
Миссионер Розе. И хорошая мать.
Лина Розе. Фройляйн доктор, до сих пор я оплачивала содержание Иоганна Вильгельма в вашей лечебнице. Хотя это было мне совсем не по средствам, но Господь всегда приходил мне на помощь. Однако сейчас мои финансовые возможности исчерпаны. И я не могу собрать необходимую сумму.
Доктор. Вполне понятно, госпожа Розе.
Лина Розе. Боюсь, вы подумали, будто я вышла за Оскара только для того, чтобы избавиться от забот об Иоганне Вильгельме. Но это не так, фройляйн доктор. Теперь мне стало ещё труднее. С Оскаром в нашу семью приходят шестеро его сыновей.
Доктор. Шестеро?
Миссионер Розе. Шестеро.
Лина Розе. Оскар такой любящий отец. И теперь придётся кормить девятерых детей, при том что Оскар отнюдь не двужильный, а жалованье у него нищенское. (Плачет.)
Доктор. Не надо, госпожа Розе, не надо. Не плачьте.
Лина Розе. Я так кляну себя за то, что бросила моего бедного Иоганна Вильгельма на произвол судьбы.
Доктор. Госпожа Розе! Вам незачем так убиваться.
Лина Розе. Его теперь наверняка придётся перевести в казённую лечебницу.
Доктор. Отнюдь. Наш милый Мёбиус останется на вилле. Даю вам честное слово. Он привык быть здесь и нашёл милых, приятных коллег. Не изверг же я, в конце концов!
Лина Розе. Вы так добры ко мне, фройляйн доктор.
Доктор. Ничего подобного, госпожа Розе, ничего подобного. Просто на свете существуют разные фонды. К примеру, фонд Опеля для больных учёных, фонд доктора Штайнемана. Деньги просто валяются под ногами, и мой врачебный долг позаботиться о том, чтобы кое-что перепало вашему Иоганну Вильгельму. Так что вы можете отправляться на Марианские острова со спокойной совестью. Однако пора уже пригласить сюда нашего милого Мёбиуса. (Идёт в глубину сцены и открывает дверь в комнату номер 1.)

Лина Розе в волнении вскакивает с места.

Дорогой Мёбиус, к вам пришли гости. Оставьте келью учёного затворника и выйдите к ним.

Из комнаты номер 1 выходит Иоганн Вильгельм Мёбиус, немного неуклюжий мужчина лет сорока. Он робко обводит взглядом комнату, замечает Лину Розе, потом мальчиков и наконец миссионера Розе, долго смотрит на них непонимающим взглядом и молчит.

Лина Розе. Иоганн Вильгельм!
Мальчики (хором). Папа!

Мёбиус молчит.

Доктор. Мой милый Мёбиус, надеюсь, вы всё-таки узнали вашу супругу.
Мёбиус (уставясь на Лину Розе). Лина?
Доктор. Картина мало-помалу проясняется, Мёбиус. Конечно же, это ваша жена.
Мёбиус. Здравствуй, Лина.
Лина Розе. Иоганн Вильгельм, дорогой, любимый мой Иоганн Вильгельм!
Доктор. Ну вот. С этим мы справились. Господа, если захотите ещё немного со мной побеседовать, я к вашим услугам. Найдёте меня в новом здании. (Уходит в левую дверь.)
Лина Розе. Это твои сыновья, Иоганн Вильгельм.
Мёбиус (растерянно). Трое?
Лина Розе. Ну конечно же трое, Иоганн Вильгельм. (Подталкивает мальчиков к нему.) Адольф-Фридрих, твой старший сын.

Мёбиус пожимает ему руку.

Мёбиус. Очень рад, Адольф-Фридрих, мой старший сын.
Адольф-Фридрих. Здравствуй, папочка.
Мёбиус. Сколько тебе лет, Адольф-Фридрих?
Адольф-Фридрих. Шестнадцать, папочка.
Мёбиус. И кем ты хочешь стать?
Адольф-Фридрих. Священником, папочка.
Мёбиус. Я вспомнил. Как-то раз я вёл тебя за руку по площади Святого Иосифа. Солнце пекло, и тени были резко прочерчены. (Поворачивается ко второму сыну.) А ты… Как тебя зовут?
Вильфрид-Каспар. Меня зовут Вильфрид-Каспар, папочка.
Мёбиус. Тебе четырнадцать?
Вильфрид-Каспар. Пятнадцать. Я хотел бы изучать философию.
Мёбиус. Философию?
Лина Розе. Он необыкновенно развитой мальчик.
Вильфрид-Каспар. Я читал Шопенгауэра и Ницше.
Лина Розе. А вот и наш младшенький, Йорг-Лукас. Ему четырнадцать.
Йорг-Лукас. Здравствуй, папочка.
Мёбиус. Здравствуй, Йорг-Лукас, мой младшенький.
Лина Розе. Он больше всех на тебя похож.
Йорг-Лукас. Я хочу стать физиком, папочка.
Мёбиус (испуганно глядя на младшего сына). Физиком?
Йорг-Лукас. Да, папочка.
Мёбиус. Этого не следует делать, Йорг-Лукас. Ни в коем случае. Выбрось это из головы. Я… я тебе запрещаю.
Йорг-Лукас (растерянно). Но ведь ты и сам стал физиком, папочка.
Мёбиус. Мне тоже не следовало этого делать. Ни в коем случае. Я не сидел бы теперь в сумасшедшем доме.
Лина Розе. Что ты говоришь, Иоганн Вильгельм! Ты заблуждаешься. Ты живёшь в санатории, а не в сумасшедшем доме. У тебя расстроены нервы, только и всего.
Мёбиус (качает головой). Нет, Лина. Меня считают помешанным. Все. И ты тоже. И мои мальчики. Потому что мне является царь Соломон.

Все смущённо молчат. Лина Розе решается представить Мёбиусу миссионера.

Лина Розе. Я хочу представить тебе Оскара Розе. Это мой муж. Он миссионер.
Мёбиус. Твой муж? Но ведь твой муж я!
Лина Розе. Уже нет. (Краснеет.) Ведь мы развелись.
Мёбиус. Мы развелись?
Лина Розе. Ты же об этом знаешь.
Мёбиус. Нет.
Лина Розе. Фройляйн доктор Цанд тебе сообщила. Это точно.
Мёбиус. Возможно.
Лина Розе. И потом я вышла замуж за Оскара. У него шестеро сыновей. Он был пастором в Гутаннах, а теперь получил место на Марианских островах.
Миссионер Розе. Это в Тихом океане.
Лина Розе. Послезавтра мы садимся на пароход в Бремене.

Мёбиус молчит, все растеряны.

Да. Вот как обстоят дела.
Мёбиус (приветливо кивает миссионеру). Рад был познакомиться с новым отцом моих мальчиков, господин миссионер.
Миссионер Розе. Я полюбил их всем сердцем, господин Мёбиус, всех троих. Господь поможет нам, ибо в псалме сказано: Господь пастырь мой, и не будет мне ни в чём нужды.
Лина Розе. Оскар знает все псалмы наизусть. И псалмы Давида, и псалмы Соломона.
Мёбиус. Я рад, что мои мальчики обрели столь достойного отца. Я был плохим отцом.
Лина Розе. Что ты такое говоришь, дорогой!
Мёбиус. Поздравляю от всей души!
Лина Розе. Нам уже пора.
Мёбиус. На Марианские острова.
Лина Розе. Пора прощаться.
Мёбиус. Навсегда.
Лина Розе. Твои мальчики необычайно музыкальны, Иоганн Вильгельм. Они так прелестно играют на флейте. Сыграйте папочке что-нибудь на прощанье, мои дорогие.
Мальчики. Хорошо, мамочка.

Адольф-Фридрих открывает портфель, вынимает флейты и раздаёт братьям.

Лина Розе. Присядь, мой милый.

Мёбиус садится за круглый стол. Лина Розе и миссионер Розе опускаются на диван. Мальчики становятся в ряд посреди гостиной.

Йорг-Лукас. Что-нибудь из Букстехуде [Букстехуде Дитрих, 1637-1707, датско-немецкий композитор и органист, один из предшественников И. С. Баха – прим. перев.].
Адольф-Фридрих. Раз, два, три!

Мальчики играют на флейтах.

Лина Розе. Больше чувства, мальчики, задушевнее!

Мальчики играют задушевнее. Мёбиус вскакивает.

Мёбиус. Не надо! Прошу вас, не надо!

Мальчики растерянно прекращают игру.

Не надо больше играть. Прошу вас. Ради царя Соломона. Больше не играйте.
Лина Розе. Как же так, Иоганн Вильгельм! Отчего же.
Мёбиус. Пожалуйста, больше не играйте. Пожалуйста, больше не играйте. Пожалуйста, пожалуйста.
Миссионер Розе. Господин Мёбиус, именно царь Соломон порадовался бы игре этих невинных детей. Подумайте сами: ведь царь Соломон – автор псалмов, творец Песни песней.
Мёбиус. Господин миссионер. Я знаю Соломона в лицо. Он больше не тот великий царь в золотых одеждах, что воспевал Суламифь и юных косулей, пасущихся среди роз, он сбросил с плеч пурпурную мантию… (Внезапно бросается мимо своего перепуганного семейства к двери в свою комнату и распахивает её.) Нагой и вонючий, сидит он, скорчившись, в моей комнате, этот бедный владыка Истины, и псалмы его ужасны. Слушайте внимательно, господин миссионер, ведь вы так любите псалмы и знаете их все наизусть. Выучим-ка ещё и этот. (Подходит к круглому столу, переворачивает его вверх ножками, забирается в середину и усаживается там.) Псалом царя Соломона для исполнения астронавтами.

Мы рванули в космос.
К лунным пустыням.
И погрузились в их пыль.
Без звука подохли.
Уже там многие. Но большинство
Сварилось в свинцовых парах Меркурия
И растворилось в масляных пятнах Венеры,
И даже на Марсе нас пожирало Солнце –
Громоподобное, радиоактивное, жёлтое.

Мёбиус.

Юпитер, этот наш шар густой метановой каши,
Смердел на всю Вселенную
И так давил на нас своей мощью,
Что мы облевали весь Ганимед.

Миссионер Розе. Послушайте, господин Мёбиус…
Мёбиус.

Сатурн мы осыпали бранью,
А что потом – не стоит и вспоминать:
Уран, Нептун – сплошь
Серовато-зелёные льдышки,
На Плутон и Трансплутон полетели
Последние сальные шутки.

Мальчики. Папочка…
Мёбиус.

А мы уж давно перепутали
С Солнцем Сириус,
А Сириус – с Канопусом,
Отверженные, мы мчались вверх к глубинам глубин,
К неведомым, раскалённым добела звёздам,
Не надеясь их в жизни достичь…

Лина Розе. Боже мой, Иоганн Вильгельм, дорогой!
Мёбиус.

Мы давно уже стали мумиями,
Покрытыми коростой нечистот.

Справа появляется старшая медсестра вместе с сестрой Моникой.

Старшая медсестра. Бог с вами, господин Мёбиус.
Мёбиус.

И на наших мёртвых застывших рожах
Нет и тени воспоминания о живой дышащей Земле.

Он сидит неподвижно с застывшим, как маска, лицом между ножками перевёрнутого стола.

Лина Розе. Но дорогой мой Иоганн Вильгельм…
Мёбиус. Убирайтесь наконец на свои Марианские острова!
Мальчики. Папочка…
Мёбиус. Вон! И поскорее! На Марианские острова! (Встаёт с угрожающим видом.)

Семейство Розе в полном смятении.

Старшая медсестра. Пойдёмте, госпожа Розе, и вы, мальчики, пойдёмте, господин миссионер. Ему нужно успокоиться, вот и всё.
Мёбиус. Вон! Убирайтесь все!
Старшая медсестра. Небольшой приступ. Сестра Моника побудет с им и успокоит его. Всего лишь небольшой приступ.
Мёбиус. Выметайтесь же! И навсегда! На Тихий океан!
Йорг-Лукас. Прощай, папочка! Прощай!

Старшая медсестра уводит перепуганное, плачущее семейство в дверь справа.

Мёбиус (кричит им вслед). Не хочу вас больше видеть! Вы оскорбили царя Соломона! Будьте прокляты! Провалитесь вместе со своими островами в Марианский желоб на глубину в одиннадцать тысяч метров! И пропадите пропадом в самой чёрной дыре океана, забытые Богом и людьми!
Медсестра Моника. Мы с вами одни. Ваши родные вас уже не слышат.

Мёбиус удивлённо сверлит взглядом Монику, наконец приходит в себя.

Мёбиус. Ах так, ну да, конечно. (Моника молчит. Он немного смущён.) Я и впрямь порядком вышел из себя?
Медсестра Моника. Да уж.
Мёбиус. Я не мог не сказать им правду.
Медсестра Моника. Видимо, так.
Мёбиус. И разволновался.
Медсестра Моника. Вы только делали вид.
Мёбиус. Вы видите меня насквозь?
Медсестра Моника. Но вы ведь уже два год на моём попечении.
Мёбиус (расхаживает по комнате, затем останавливается). Хорошо. Признаюсь. Я строил из себя сумасшедшего.
Медсестра Моника. Зачем?
Мёбиус. Чтобы навсегда распрощаться с женой и сыновьями. Навсегда.
Медсестра Моника. Таким ужасным способом?
Мёбиус. Таким гуманным способом. Если уж сидишь в сумасшедшем доме, то с прошлым лучше всего покончить, изобразив безумие. Теперь мои родные могут забыть обо мне с чисто совестью. Моя выходка навсегда отобьёт у них охоту меня навещать. Как это отзовётся на мне лично, не имеет значения, важна только жизнь за стенами этого дома. Изображать сумасшествие стоит громадных денег. И моя добрая Лина целых пятнадцать лет платила за меня совершенно немыслимые суммы, пора было положить этому конец. Да и момент оказался на редкость благоприятным. Царь Соломон открыл мне всё, что должен был открыть, система всех возможных открытий завершена, последние страницы продиктованы, а тут и жена моя нашла себе нового мужа, благопристойнейшего миссионера Розе. Так что вы можете успокоиться, сестра Моника, теперь со мной всё в порядке. (Хочет уйти.)
Медсестра Моника. Вы действуете вполне обдуманно.
Мёбиус. Я же физик. (Направляется к своей комнате.)
Медсестра Моника. Господин Мёбиус!
Мёбиус (останавливается). Да, сестра Моника?
Медсестра Моника. Мне нужно с вами поговорить.
Мёбиус. Пожалуйста.
Медсестра Моника. Это касается нас обоих.
Мёбиус. Давайте присядем.

Они садятся: она – на диван, он – в кресло слева.

Медсестра Моника. Мы с вами тоже должны попрощаться. И тоже навсегда.
Мёбиус (испуганно). Вы меня покидаете?
Медсестра Моника. Таков приказ.
Мёбиус. А что случилось?
Медсестра Моника. Меня переводят в главный корпус. Уже завтра здесь будут дежурить санитары-мужчины. Медсёстрам вход сюда будет запрещён.
Мёбиус. Из-за Ньютона и Эйнштейна?
Медсестра Моника. Этого потребовал прокурор. А главный врач побоялась неприятностей и уступила.

Молчание.

Мёбиус (грустно). Сестра Моника, я страшно удручён. Я разучился выражать свои чувства, профессиональные беседы с больными физиками, моими соседями, вряд ли можно назвать человеческим общением. Я потерял дар речи, боюсь, что и душа моя онемела. Но я хочу, чтобы вы знали: с тех пор, как мы с вами познакомились, всё для меня переменилось. А теперь, оказывается, это время миновало. Два года я был хоть немного счастливее, чем раньше. Потому что благодаря вам, сестра Моника, я нашёл в себе душевные силы, чтобы достойно переносить своё затворничество и свою судьбу – жить в сумасшедшем доме. Будьте счастливы. (Встаёт и хочет пожать ей руку.)
Медсестра Моника. Господин Мёбиус, я не считаю вас… сумасшедшим.
Мёбиус (смеётся, вновь садится в кресло). Я тоже не считаю. Но это ничего не меняет в моём положении. Моя беда состоит в том, что мне является царь Соломон. А ведь в мире науки нет ничего более возмутительного, чем чудо.
Медсестра Моника. Господин Мёбиус, а я верю в это чудо.
Мёбиус (растерянно глядит на неё). Вы верите?
Медсестра Моника. Да, я верю в царя Соломона.
Мёбиус. Вы верите в то, что он мне является?
Медсестра Моника. Да, и в это тоже.
Мёбиус. Каждый день и каждую ночь?
Медсестра Моника. Да, каждый день и каждую ночь.
Мёбиус. И что он открывает мне тайны природы? И связь всех вещей? И систему всех возможных научных открытий?
Медсестра Моника. Да, я во всё это верю. И если вы мне скажете, что вам являлся и царь Давид со всеми своими придворными, я и в это поверю. Я просто знаю, что вы не больны. Я это чувствую.

Тишина. Потом Мёбиус вскакивает.

Мёбиус. Сестра Моника! Уходите!
Медсестра Моника (не вставая с места). Я остаюсь.
Мёбиус. Я не желаю вас больше видеть.
Медсестра Моника. Но я вам нужна. Ведь кроме меня у вас никого на свете нет. Ни одной живой души.
Мёбиус. Поверить в царя Соломона – это верная смерть!
Медсестра Моника. Но я вас люблю.
Мёбиус (растерянно смотрит на сестру Монику и вновь садится. Пауза. Потом тихо, упавшим голосом). Вы идёте навстречу своей гибели.
Медсестра Моника. Я боюсь не за себя, я боюсь за вас. Ньютон и Эйнштейн – опасные люди.
Мёбиус. Я умею с ними ладить.
Медсестра Моника. Сёстры Доротея и Ирена тоже умели с ними ладить. Но потом ушли из жизни.
Мёбиус. Сестра Моника. Вы признались мне, что верите мне и любите меня. Вы вынуждаете и меня сказать вам правду. Я тоже люблю вас, Моника.

Она неотрывно смотрит на него.

Люблю больше жизни. И поэтому вам грозит опасность. Раз мы любим друг друга.

Из комнаты номер 2 выходит Эйнштейн. Он курит трубку.

Эйнштейн. Я опять проснулся.
Медсестра Моника. Но, господин профессор…
Эйнштейн. Я вдруг вспомнил.
Медсестра Моника. Но, господин профессор…
Эйнштейн. Ведь я задушил сестру Ирену.
Медсестра Моника. Не думайте больше об этом, господин профессор.
Эйнштейн (разглядывая свои руки). Смогу ли я ещё когда-нибудь играть на скрипке?

Мёбиус поднимается, словно бы для того, чтобы защитить Монику.

Мёбиус. Ведь вы только что играли на скрипке.
Эйнштейн. Ну и как – сносно?
Мёбиус. Вы играли «Крейцерову сонату». Как раз когда здесь была полиция.
Эйнштейн. «Крейцерову сонату». Слава Богу! (Выражение его лица на миг светлеет, потом снова становится мрачным.) На скрипке я вообще-то не очень люблю играть, а трубку и вовсе терпеть не могу. Вкус у неё отвратительный.
Мёбиус. Ну, так и бросьте её курить.
Эйнштейн. Не могу. Как-никак я же Альберт Эйнштейн. (Пристально всматривается в лица обоих.) Вы что – любите друг друга?
Медсестра Моника. Да, мы любим друг друга.

Эйнштейн в задумчивости удаляется в глубь сцены, туда, где лежала убитая медсестра, и рассматривает нарисованные мелом очертания её тела.

Эйнштейн. Мы с сестрой Иреной тоже любили друг друга. Она готова была сделать для меня всё, эта сестра Ирена. Я её предупреждал. Я кричал на неё. Я обращался с ней как с собакой. Умолял её бежать отсюда. Всё тщетно. Она осталась. Хотела уехать вместе со мной в деревню. В Кольванг. Хотела выйти за меня замуж. Даже получила разрешение на это от фройляйн доктора фон Цанд. Тогда я её задушил. Бедная сестра Ирена. Нет на свете большей бессмыслицы, чем то неистовство, с которым женщины приносят себя в жертву.
Медсестра Моника (подходит к нему). Вам сейчас лучше прилечь, господин профессор.
Эйнштейн. Можете называть меня Альбертом.
Медсестра Моника. Будьте же благоразумны, Альберт.
Эйнштейн. Будьте и вы благоразумны, сестра Моника. Послушайтесь вашего возлюбленного и бегите отсюда! Иначе пропадёте. (Опять направляется к комнате номер 2.) Пойду ещё посплю. (Исчезает за дверью своей комнаты.)
Медсестра Моника. Бедняга, совсем помешался.
Мёбиус. Но он по крайней мере убедил вас, что любить меня невозможно?
Медсестра Моника. Вы же не сумасшедший.
Мёбиус. С вашей стороны было бы благоразумнее считать меня сумасшедшим. Бегите отсюда! Испаритесь! Исчезните! Иначе мне тоже придётся обойтись с вами как с собакой.
Медсестра Моника. Лучше обращайтесь со мной как с возлюбленной.
Мёбиус. Идите сюда, Моника. (Он подводит её к одному из кресел, сам садится в кресло напротив и берёт её руки в свои.) Выслушайте меня. Я совершил тяжкую ошибку. Я выдал людям свою тайну, проболтался, что мне является царь Соломон. За это мне придётся расплачиваться. До конца моих дней. Я это заслужил. Но вы-то не должны из-за этого страдать. Посторонние будут думать, что вы полюбили сумасшедшего. Вы навлечёте на себя беду. Уйдите из этой лечебницы, забудьте меня. Так будет лучше для нас обоих.
Медсестра Моника. Разве я вам не желанна?
Мёбиус. Почему вы говорите со мной таким образом?
Медсестра Моника. Потому что я хочу с вами спать и рожать от вас детей. Знаю, что слова мои бесстыдны. Но почему вы на меня не смотрите? Разве я вам не нравлюсь? Правда, этот халат и чепец отвратительны. (Срывает с головы белую шапочку.) Я ненавижу свою профессию! Пять лет я ухаживала за больными во имя любви к ближнему. Никогда я не отворачивалась от них, всегда была рядом, я жертвовала собой для всех. Но теперь я хочу жертвовать собой для одного человека, жить для него, а не для всех. Я хочу жить ради любимого. Ради вас. Я буду делать всё, что вы захотите, буду работать для вас день и ночь, только не прогоняйте меня! У меня ведь тоже нет никого на свете, кроме вас! Я ведь тоже совсем одинока!
Мёбиус. Моника, я вынужден вас прогнать.
Медсестра Моника (в отчаянии). Значит, ты совсем меня не любишь?
Мёбиус. Наоборот, я люблю тебя, Моника. О Господи, я люблю тебя, это и есть безумие…
Медсестра Моника. Почему же ты меня предаёшь? И не только меня. Ты утверждаешь, что тебе является царь Соломон. Почему ты и его предаёшь
Мёбиус (крайне возбуждён, хватает её). Моника! Можешь думать обо мне что угодно и считать меня слабаком. Это твоё право. Я недостоин твоей любви. Но царю Соломону я остался верен. Он ворвался в мою жизнь нежданно-негаданно, использовал меня, как хотел, изуродовал мою судьбу, но я не предал его.
Медсестра Моника. Ты в этом уверен?
Мёбиус. А ты сомневаешься?
Медсестра Моника. Ты думаешь, что тебе приходится расплачиваться за то, что ты рассказал о своих видениях. А может, ты расплачиваешься именно потому, что не стал бороться за то, что он тебе открыл.
Мёбиус (отпускает её). Я… не понимаю тебя.
Медсестра Моника. Он поведал тебе систему всех возможных открытий. Борешься ли ты за её признание?
Мёбиус. Но меня же все считают сумасшедшим.
Медсестра Моника. Почему ты так малодушен?
Мёбиус. Мужество в моём случае – преступление.
Медсестра Моника. Иоганн Вильгельм, я говорила о тебе с фройляйн доктор.
Мёбиус (уставился на неё). Ты говорила с ней обо мне?
Медсестра Моника. Ты свободен.
Мёбиус. Свободен?
Медсестра Моника. И мы можем жениться.
Мёбиус. Боже мой.
Медсестра Моника. Фройляйн доктор фон Цанд уже всё устроила. Правда, она считает тебя больным, но не опасным для окружающих. И думает, что твоя болезнь не передаётся по наследству. Она даже заявила, что сама куда безумнее тебя, и рассмеялась.
Мёбиус. Это очень мило с её стороны.
Медсестра Моника. Она просто изумительный человек!
Мёбиус. Несомненно.
Медсестра Моника. Иоганн Вильгельм! Я согласилась занять должность медсестры в муниципальной клинике Блюменштайна. У меня есть сбережения. Так что бедствовать нам не придётся. И мы сможем просто любить друг друга.

Мёбиус поднимается. В гостиной мало-помалу сгустились сумерки.

Разве это не чудесно?
Мёбиус. Конечно.
Медсестра Моника. Ты вовсе не рад.
Мёбиус. Всё это так неожиданно.
Медсестра Моника. Я сделала и ещё кое-что.
Мёбиус. Что именно?
Медсестра Моника. Я поговорила со знаменитым физиком профессором Шербертом.
Мёбиус. Он был моим учителем.
Медсестра Моника. Он тебя сразу вспомнил. И сказал, что ты был его лучшим учеником.
Мёбиус. О чём же ты с ним говорила?
Медсестра Моника. Он обещал мне, что прочтёт твои рукописи и оценит их совершенно объективно.
Мёбиус. А ты сказала ему, что они надиктованы мне царём Соломоном?
Медсестра Моника. Разумеется.
Мёбиус. Ну, а он?
Медсестра Моника. Он рассмеялся и сказал, что ты всегда был ужасным шутником. Иоганн Вильгельм! Мы обязаны думать не только о себе. Ты – Божий избранник. Тебе является во всём своём блеске царь Соломон, ты приобщён к мудрости небес. Теперь ты должен неуклонно идти по пути, предуказанному чудом, даже если этот путь ведёт сквозь насмешки и издевательства, сквозь неверие и сомнения. Но он ведёт нас отсюда, из этой лечебницы, в широкий мир, не к одиночеству, а к борьбе. И я буду рядом, чтобы тебе помочь, чтобы бороться вместе с тобой, ибо небо, пославшее к тебе царя Соломона, послало тебе и меня. (Мёбиус неотрывно смотрит в окно.) Любимый мой!
Мёбиус. Что, любимая?
Медсестра Моника. Ты не рад?
Мёбиус. Я очень рад.
Медсестра Моника. Пора укладывать твои чемоданы. Поезд в Блюменштайн уходит в восемь двадцать. (Она скрывается за дверью номер 1.)
Мёбиус. Укладывать-то почти нечего.

Из комнаты номер 1 выходит Моника с пачкой рукописей.

Медсестра Моника. Вот твои рукописи. (Кладёт их на стол.) Стало совсем темно.
Мёбиус. Да, теперь ночь наступает рано.
Медсестра Моника. Я зажгу свет. Потом уложу твой чемодан.
Мёбиус. Подожди. Подойди сначала ко мне.

Она идёт к нему. Видны лишь эти два силуэта.

Медсестра Моника. У тебя на глазах слёзы.
Мёбиус. У тебя тоже.
Медсестра Моника. Это от счастья.

Он срывает портьеру и набрасывает на неё. Короткая борьба. Их силуэты больше не видны. Потом наступает тишина. Дверь комнаты номер 3 открывается. В гостиную падает полоса света. В проёме двери стоит Ньютон в костюме своего времени. Мёбиус подходит к столу и берёт свои рукописи.

Ньютон. Что тут произошло?
Мёбиус (направляется к своей комнате). Я задушил свою сиделку Монику Штеттлер.

Из комнаты номер 2 слышатся звуки скрипки.

Ньютон. Эйнштейн опять играет на скрипке. Это «Прекрасный Розмарин» Крайслера. (Подходит к камину и достаёт из тайничка коньяк.)

Действие второе

Та же гостиная час спустя. За окном ночь. В комнате снова полиция. Опять замеряют, записывают, фотографируют. Только теперь публика уже догадывается, что труп Моники Штеттлер лежит справа под окном, хотя его и не видно. Гостиная освещена. Горят и люстра, и торшер. На диване сидит фройляйн доктор Матильда фон Цанд, мрачная, погруженная в свои мысли. На маленьком столике перед ней стоит коробка с сигарами, в кресле справа на авансцене сидит полицейский Гуль с блокнотом. Инспектор Фосс в шляпе и плаще отходит от трупа и выходит на передний план.

Доктор. Хотите сигару?
Инспектор. Нет, спасибо.
Доктор. Рюмку шнапса?
Инспектор. Попозже. (Молчание.)
Блохер, можешь сфотографировать.
Блохер. Слушаюсь, господин инспектор.

Фотографирует со вспышкой.

Инспектор. Как звали медсестру?
Доктор. Моника Штеттлер.
Инспектор. Возраст?
Доктор. Двадцать пять. Родом из Блюменштайна.
Инспектор. Есть родственники?
Доктор. Нет.
Инспектор. Гуль, вы записали показания?
Гуль Так точно, господин инспектор.
Инспектор. Доктор, опять удушение?
Судебный врач. Несомненно. И опять с недюжинной силой. Но на этот раз шнуром от портьеры.
Инспектор. Точно также было три месяца назад. (Устало опускается в кресло справа на авансцене.)
Доктор. Не хотите видеть убийцу…
Инспектор. Прошу вас, фройляйн доктор.
Доктор. …я хотела сказать – того, кто это сделал?
Инспектор. И не подумаю.
Доктор. Однако…
Инспектор. Фройляйн доктор фон Цанд. Я выполняю свой долг: составляю протокол, осматриваю труп, велю его сфотографировать и прошу нашего судебного врача его освидетельствовать. Но Мёбиуса я обследовать не буду. Предоставляю его вам. Окончательно и бесповоротно, равно как и остальных облучённых физиков.
Доктор. Что думает обо всём это прокурор?
Инспектор. На сей раз даже не бесится. Размышляет.
Доктор (вытирает пот со лба). Здесь очень жарко.
Инспектор. Что вы, ничуть.
Доктор. Это третье убийство…
Инспектор. Прошу вас, фройляйн доктор.
Доктор. …это третий несчастный случай… Только его мне не хватало в «Вишнёвом саду». Пора уходить в отставку. Моника Штеттлер была моей лучшей сиделкой. Она понимала больных. Очень чуткая была девушка. Я любила её как дочь. Но её смерть – ещё не самое страшное. Погибла моя медицинская репутация.
Инспектор. Ну, это дело поправимое. Блохер, сделай ещё один снимок сверху.
Блохер. Слушаюсь, господин инспектор.

Справа два верзилы санитара ввозят столик с посудой и едой. Один из них негр. Их сопровождает старший санитар такого же исполинского роста.

Старший санитар. Ужин для наших дорогих больных, фройляйн доктор.
Инспектор (вскакивает). Уве Сиверс?
Старший санитар. Правильно, господин инспектор, Уве Сиверс. Бывший чемпион Европы по боксу в тяжёлом весе. Ныне – старший санитар в лечебнице «Вишнёвый сад».
Инспектор. А два других великана?
Старший санитар. Мурильо, южноамериканец, тоже чемпион по боксу в тяжёлом весе, и Мак-Артур (указывает на негра) – североамериканский чемпион по боксу в среднем весе. Поставь стол на ножки, Мак-Артур. (Мак-Артур переворачивает стол.) Мурильо, скатерть! (Мурильо стелет на стол белую скатерть.) Мак-Артур, мейсенский фарфор! (Мак-Артур расставляет фарфоровую посуду.) Мурильо, столовое серебро! (Мурильо раскладывает приборы.) Мак-Артур, супницу поставьте на середину стола! (Мак-Артур ставит супницу на стол.)
Инспектор. Чем кормят нынче наших дорогих больных? (Поднимает крышку супницы.) Супчик с клецками из печёнки.
Старший санитар. Далее – цыплёнок на вертеле и кордон блю.
Инспектор. Фантастика!
Старший санитар. Высший класс!
Инспектор. Я чиновник четырнадцатого разряда, так что у меня дома таких кулинарных изысков не случается.
Старший санитар. Кушать подано, фройляйн доктор.
Доктор. Вы свободны, Сиверс. Пациенты обслужат себя сами.
Старший санитар. Имею честь откланяться, господин инспектор.

Санитары кланяются и уходят направо.

Инспектор (смотрит им вслед). Чёрт меня побери!
Доктор. Довольны?
Инспектор. Завидую. Нам бы заполучить таких орлов в полицию…
Доктор. Эти орлы получаю баснословные деньги.
Инспектор. У вас тут лечатся промышленные магнаты и мультимиллионерши, так что вы можете себе это позволить. Ну, теперь-то прокурор наконец успокоится. От этих молодчиков никто не улизнёт.

Из комнаты номер 2 слышатся звуки скрипки – играет Эйнштейн.

Доктор. Опять «Крейцерова соната».
Инспектор. Я знаю. Анданте.
Блохер. Мы закончили, господин инспектор.
Инспектор. Что ж, тогда выносите труп.

Двое полицейских поднимают тело. Вдруг из комнаты номер 1 выбегает Мёбиус.

Мёбиус. Моника! Любовь моя!

Полицейские, несущие труп, замирают на месте.

Доктор (поднимается с величественным видом). Мёбиус! Как вы могли? Вы убили мою лучшую сиделку, мою милейшую сиделку!
Мёбиус. Мне так жаль, фройляйн доктор.
Доктор. Значит, вам всё-таки жаль.
Мёбиус. Но так приказал царь Соломон.
Доктор. Ах, царь Соломон… (Бледнеет и тяжело опускается в кресло.) Значит, его величество повелел свершить это убийство.
Мёбиус. Я стоял у окна и глядел в темноту. Вдруг царь, явившись со стороны парка через террасу, приблизился ко мне и прошептал этот приказ сквозь оконное стекло.
Доктор. Извините меня, Фосс. Что-то нервы сдают.
Инспектор. Ну ладно, ладно. Не о чем говорить.
Доктор. В такой лечебнице можно и самой сойти с ума.
Инспектор. Легко себе представить.
Доктор. Я, пожалуй, пойду… (Встаёт.) Господин инспектор Фосс, передайте прокурору моё глубочайшее сожаление по поводу того, что случилось в моём санатории. И заверьте, что теперь всё будет в порядке. Господин доктор, господа, имею честь кланяться. (Идёт сначала налево в глубь сцены, почтительно склоняется перед телом Моники, бросает взгляд в сторону Мёбиуса и уходит направо.)
Инспектор. Так-так. Ну, теперь вы наконец можете отнести тело в часовню. Положите рядом с медсестрой Иреной.
Мёбиус. Моника!

Двое полицейских, несущих тело, и все остальные, участвующие в следствии, выходят в дверь, ведущую в парк. За ними следует судебный врач.

Моника, любимая моя!
Инспектор (подходит к столику возле дивана). Теперь я всё же закурю сигару. Я её заслужил. (Берёт из коробки толстенную сигару и долго её разглядывает.) Вот это да! (Откусывает кончик сигары и раскуривает её.) Дорогой Мёбиус, за решёткой камина сэр Исаак Ньютон спрятал бутылку коньяка.
Мёбиус. Прошу, господин инспектор. (Инспектор молча пускает клубы дыма, пока Мёбиус достаёт бутылку и рюмку.)
Разрешите налить?
Инспектор. Охотно. (Берёт рюмку, пьёт.)
Мёбиус. Ещё рюмочку?
Инспектор. С удовольствием.
Мёбиус (наливает). Господин инспектор, вынужден просить вас арестовать меня.
Инспектор. С чего бы это, мой дорогой Мёбиус?
Мёбиус. Как же – ведь это я убил сестру Монику…
Инспектор. Но согласно вашему собственному признанию вы действовали по приказу царя Соломона. Покуда я не смогу его арестовать, вы тоже останетесь на свободе.
Мёбиус. И всё-таки…
Инспектор. Никаких «всё-таки». Налейте-ка мне ещё рюмашечку.
Мёбиус. Пожалуйста, господин инспектор.
Инспектор. А теперь спрячьте-ка бутылку на прежнее место, а то санитары вылакают.
Мёбиус. Само собой, господин инспектор. (Прячет коньяк.)
Инспектор. Давайте присядем.
Мёбиус. Само собой, господин инспектор. (Садится на стул.)
Инспектор. Нет, вот сюда. (Показывает на диван.)
Мёбиус. Само собой, господин инспектор. (Садится на диван.)
Инспектор. Видите ли, каждый год в самом городке и его окрестностях мне приходится сажать за решётку несколько убийц. Е так уж много. Едва с полдюжины наберётся. Одних я сажаю с удовольствием, другие вызывают у меня жалость. Однако сажать их мне всё равно приходится. Закон есть закон. Но вот являетесь вы и двое ваших коллег. Поначалу я просто из себя выходил из-за того, что не мог принять соответствующих мер, а теперь? Теперь меня это только радует. Да я готов вопить от счастья. Я нашёл трёх убийц, которых с чистой совестью имею право не сажать в тюрьму. Закон впервые даёт мне передохнуть. Прекрасное ощущение! Друг мой, служение закону изнуряет человека, оно разрушает и здоровье, и душу, так что передышка мне попросту необходима. И этим удовольствием я обязан вам, дружище. Прощайте. Передайте мой сердечный привет Ньютону и Эйнштейну, а царю Соломону – низкий поклон.
Мёбиус. Само собой, господин инспектор.

Инспектор уходит. Мёбиус остаётся один. Он опускается на диван и сжимает виски ладонями. Из комнаты номер 3 выходит Ньютон.

Ньютон. Чем нас сегодня потчуют? (Мёбиус не отвечает. Ньютон открывает крышку супницы.) О, супчик с клецками из печёнки. (Снимает крышки с остальных блюд, стоящих на сервировочном столике.) Цыплёнок на вертеле и кордон блю. Удивительно! Обычно ужин у нас слишком лёгкий. И довольно скромный. С тех пор, как остальных пациентов перевели в новое здание. (Наливает себе суп.) А вы не хотите поесть? (Мёбиус молчит.) Понимаю. После кончины моей сиделки у меня тоже пропал аппетит. (Садится и начинает есть суп с клёцками.)

Мёбиус встаёт и хочет уйти в свою комнату.

Погодите.
Мёбиус. В чём дело, сэр Исаак?
Ньютон. Мне надо с вами поговорить, Мёбиус.
Мёбиус (останавливается). Итак?
Ньютон (показывает на кушанья). Не хотите ли всё же отведать супчик с печёночными клёцками? Супчик отменный, скажу я вам.
Мёбиус. Нет.
Ньютон. Дорогой Мёбиус, за нами отныне не будут ухаживать сёстры, нас будут охранять санитары. Здоровенные верзилы.
Мёбиус. Это не имеет значения.
Ньютон. Для вас, Мёбиус, может, и не имеет. Ведь вы, очевидно, хотите окончить свои дни в сумасшедшем доме. Но для меня это очень важно. Я хочу выбраться отсюда. (Кончает есть суп.) Ну так вот. Возьмёмся теперь за цыплёнка на вертеле. (Кладёт себе на тарелку.) Появление санитаров вынуждает меня действовать. Сегодня же.
Мёбиус. Это ваше дело.
Ньютон. Не совсем. Признаюсь вам, Мёбиус, я вовсе не сумасшедший.
Мёбиус. Конечно нет, сэр Исаак.
Ньютон. Я не сэр Исаак Ньютон.
Мёбиус. Знаю: вы – Альберт Эйнштейн.
Ньютон. Бред! Но я и не Герберт Георг Бойтлер, как здесь считают. Моё настоящее имя Килтон, мой мальчик.
Мёбиус (в ужасе на него смотрит). Алек Джаспер Килтон?
Ньютон. Совершенно верно.
Мёбиус. Основоположник теории соответствий?
Ньютон. Он самый.
Мёбиус (подходит к столу). Вы сюда пробрались…
Ньютон. …изобразив сумасшедшего.
Мёбиус. Чтобы за мной шпионить?
Ньютон. Нет, чтобы выяснить, что же кроется за вашим безумием. Мой безупречный немецкий стоил мне чудовищных усилий. Меня обучали в лагере наших спецслужб.
Мёбиус. И когда бедная сестра Доротея о чём-то догадалась, вы её…
Ньютон. Да. Не перестаю сожалеть о случившемся.
Мёбиус. Понимаю.
Ньютон. Но приказ есть приказ.
Мёбиус. Разумеется.
Ньютон. Я не мог поступить иначе.
Мёбиус. Конечно, не могли.
Ньютон. Создалась угроза моей миссии – секретнейшей акции нашей разведки. И чтобы избежать малейшего подозрения, мне пришлось её убить. Медсестра Доротея перестала считать меня сумасшедшим, главный врач находила, что я лишь немного не в себе, так что мне пришлось убить, дабы окончательно доказать своё безумие. Послушайте, этот цыплёнок в самом деле необычайно вкусен!

Из комнаты номер 2 слышится игра на скрипке.

Мёбиус. Эйнштейн опять играет на скрипке.
Ньютон. Гавот Баха.
Мёбиус. Его ужин остынет.
Ньютон. Пусть себе спокойно играет, этот псих. Не надо ему мешать.
Мёбиус. Это угроза?
Ньютон. Я чрезвычайно чту вас. И мне будет очень жаль, если придётся прибегнуть к силовым мерам.
Мёбиус. Вам поручено меня отсюда вывезти?
Ньютон. В случае, если подозрения наших спецслужб подтвердятся.
Мёбиус. Какие именно?
Ньютон. Вас случайно сочли самым гениальным физиком современности.
Мёбиус. Я тяжёлый психический больной, Килтон, и ничего больше.
Ньютон. Наши разведчики придерживаются другой точки зрения.
Мёбиус. А что вы сами обо мне думаете?
Ньютон. Просто полагаю, что вы величайший физик всех времён.
Мёбиус. А как ваши спецслужбы напали на мой след?
Ньютон. Благодаря мне. Я случайно прочёл вашу монографию об основах новой физики. Сначала я счёл её розыгрышем. Но потом у меня словно пелена упала с глаз. Передо мной лежало самое гениальное творение современной физики. Я стал наводить справки об авторе, но не мог продвинуться ни на шаг. Тогда я поставил в известность наши спецслужбы, а они уже напали на ваш след.
Эйнштейн. Не только вы один прочли эту монографию, Килтон. (Он незаметно появился из комнаты номер 2 со своей скрипкой и смычком в руках.) Дело в том, что я тоже не сумасшедший. Разрешите представиться? Я тоже физик. И тоже состою на службе в разведке. Но несколько иной. Меня зовут Иосиф Эйслер.
Мёбиус. Автор эффекта Эйслера?
Эйнштейн. Он самый.
Ньютон. Пропавший без вести в тысяча девятьсот пятидесятом году.
Эйнштейн. По собственной воле.
Ньютон (внезапно выхватывает из кармана револьвер). Будьте любезны, Эйслер, встаньте-ка лицом к стене!
Эйнштейн. Пожалуйста. (Не спеша направляется к камину, кладёт на него скрипку, вдруг резко поворачивается, держа в руке револьвер.) Мой дорогой Килтон, поскольку мы оба, как я полагаю, хорошо владеем оружием, не лучше ли нам обойтись без дуэли, вы не находите? Я готов отложить в сторону свой браунинг, если и вы положите свой кольт…
Ньютон. Согласен.
Эйнштейн. Положим их за каминную решётку, туда, где вы держите коньяк. На случай, если вдруг нагрянут санитары.
Ньютон. Хорошо.

Оба кладут своё оружие за каминную решётку.

Эйнштейн. Вы смешали мне все карты, Килтон. Я считал вас по-настоящему помешанным.
Ньютон. Утешьтесь: я вас тоже.
Эйнштейн. Вообще многое пошло вкривь и вкось. К примеру, то, что произошло с медсестрой Иреной сегодня днём. Она что-то заподозрила и тем самым подписала свой смертный приговор. Я чрезвычайно огорчён всем происшедшим.
Мёбиус. Понимаю.
Эйнштейн. Но приказ есть приказ.
Мёбиус. Разумеется.
Эйнштейн. Я не мог поступить иначе.
Мёбиус. Конечно, не могли.
Эйнштейн. Создалась угроза и моей миссии, секретнейшей акции моей разведки. Давайте присядем?
Ньютон. Что ж, присядем. (Садится к столу слева, Эйнштейн справа.)
Мёбиус. Полагаю, что и вы, Эйслер, собираетесь меня принудить…
Эйнштейн. Что вы, Мёбиус!
Мёбиус. Ну, уговорить отправиться в вашу страну.
Эйнштейн. В конце концов, мы тоже считаем вас величайшим физиком мира. Но в данную минуту меня чрезвычайно интересует ужин. Воистину прощальная трапеза. (Наливает себе суп.) У вас по-прежнему нет аппетита, Мёбиус?
Мёбиус. Наоборот. Только что появился. Внезапно. Как только выяснилось, что вы оба всё знаете. (Садится между ними за стол и тоже наливает себе суп.)
Ньютон. Бургундского, Мёбиус?
Мёбиус. Наливайте.
Ньютон (наливает ему вина). А я, пожалуй, примусь за кордон блю.
Мёбиус. Чувствуйте себя как дома.
Ньютон. Приятного аппетита.
Эйнштейн. Приятного аппетита.
Мёбиус. Приятного аппетита.

Они едят. Справа появляются трое санитаров, у старшего санитара в руке блокнот.

Старший санитар. Пациент Бойтлер!
Ньютон. Здесь.
Старший санитар. Пациент Эрнести!
Эйнштейн. Здесь.
Старший санитар. Пациент Мёбиус!
Мёбиус. Здесь.
Старший санитар. Старший санитар Сиверс, санитар Мурильо, санитар Мак-Артур. (Прячет блокнот в карман.) По указанию начальства необходимо принять некоторые меры безопасности. Мурильо, опустите решётки. (Мурильо опускает оконные решётки. Комната сразу становится немного похожей на тюрьму.) Мак-Артур, запри их. (Мак-Артур запирает решётки.) Есть ли у вас, господа, какие-либо пожелания на ночь? Пациент Бойтлер?
Ньютон. Нет.
Старший санитар. Пациент Эрнести?
Эйнштейн. Нет.
Старший санитар. Пациент Мёбиус?
Мёбиус. Нет.
Старший санитар. Господа, разрешите нам удалиться. Спокойной ночи.

Трое санитаров уходят. Молчание.

Эйнштейн. Скоты!
Ньютон. В парке притаилось ещё несколько таких парней. Я уже давно заметил их из окна своей комнаты.
Эйнштейн (встаёт и осматривает решётку). Крепкая. С особым замком.
Ньютон (идёт к своей двери, открывает её и заглядывает внутрь). На моём окне тоже откуда ни возьмись решётка. Как по волшебству. (Открывает две другие двери в глубине сцены.) И у Эйслера. И у Мёбиуса. (Подходит к двери справа.) Заперта.
Эйнштейн. Мы все в ловушке.
Ньютон. Логично. После того, что мы сделали со своими сиделками…
Эйнштейн. Теперь мы сумеем выбраться из сумасшедшего дома, только если будем действовать сообща.
Мёбиус. Но я вовсе не собираюсь отсюда бежать.
Эйнштейн. Мёбиус…
Мёбиус. Не вижу для этого ни малейшей причины. Наоборот. Я доволен своей судьбой.

Молчание.

Ньютон. Зато я ею недоволен, а это имеет немаловажное значение, вы не находите? При всём уважении к вашим личным чувствам. Вы – гений и как таковой принадлежите не только самому себе. Вы проникли в новые области физики. Но ведь вы не взяли всю науку в личную аренду. И просто обязаны открыть туда двери и нам, негениям. Едемте со мной! Через год мы напялим на вас фрак, препроводим в Стокгольм, и вы получите Нобелевскую премию.
Мёбиус. Ваши спецслужбы удивительно бескорыстны.
Ньютон. Признаюсь, Мёбиус, на них наибольшее впечатление произвело чьё-то предположение, что вы решили проблему гравитации.
Мёбиус. Это верно.

Молчание.

Эйнштейн. И выговорите это так спокойно?
Мёбиус. А как, по-вашему, я должен это сказать?
Эйнштейн. Моя разведка предполагает, что вы создали единую теорию элементарных частиц…
Мёбиус. И вашу разведку могу успокоить. Я действительно создал единую теорию поля.
Ньютон (вытирает салфеткой пот со лба). То есть вывели формулу Вселенной!
Эйнштейн. Смех, да и только. Орды хорошо оплачиваемых физиков в огромных государственных лабораториях годами пытаются сдвинуть физику с мёртвой точки, а вы добились этого так, между прочим, сидя за письменным столом в сумасшедшем доме. (Тоже вытирает салфеткой пот со лба.)
Ньютон. А система всех возможных открытий, Мёбиус?
Мёбиус. Она тоже существует. Я составил её из любопытства, как практическое дополнение к моим теоретическим выкладкам. К чему изображать невиновного? Все наши идеи приводят к определённым последствиям. Так что я просто обязан был изучить воздействие теории поля и учения о гравитации на практику. Результат получился ужасающий. Высвободились бы новые, невиданные доселе виды энергии, и возникли бы технологии, превосходящие любую фантазию, если бы мои открытия попали в руки людей.
Эйнштейн. Этого вам вряд ли удастся избежать.
Ньютон. Вопрос лишь в том, кому они раньше достанутся.
Мёбиус (смеётся). Вы, Килтон, наверное хотели бы осчастливить этим свою разведку и Генеральный штаб, который за ней стоит?
Ньютон. Почему бы и нет? Чтобы вернуть величайшего физика всех времён в сообщество учёных, я готов сотрудничать с любым Генеральным штабом.
Эйнштейн. А я готов сотрудничать только со своим. Мы предоставляем человечеству могущественные орудия власти. Это даёт нам право ставить свои условия. И мы должны сами решать, в чьих интересах применять на практике нашу науку. Так что я решился.
Ньютон. Чепуха всё это, Эйслер. Речь идёт о свободе нашей науки, и больше ни о чём. Мы должны быть первопроходцами, вот и вся наша задача. Сумеет ли человечество пойти по тому пути, который мы ему прокладываем, это дело не наше с вами, а человечества.
Эйнштейн. Вы жалкий эстет, Килтон. Почему не приходите к нам, если вам важна лишь свобода науки? Мы тоже уже давно не можем позволить себе опекать физиков. Нам тоже нужны результаты. Наша политическая система тоже вынуждена есть из рук учёных.
Ньютон. Обе наши политические системы, Эйслер, вынуждены ныне есть из рук Мёбиуса.
Эйнштейн. Наоборот. Ему придётся подчиниться нам. Мы оба в конце концов загнали его в угол.
Ньютон. В самом деле? Скорее, мы с вами загнали друг друга в угол. Наши спецслужбы, к сожалению, пришли к одной и той же мысли. Если Мёбиус пойдёт с вами, я не смогу этому помешать, потому что вы не допустите, чтобы вам мешали. Но если Мёбиус примет решение в мою пользу, вы тоже ничего не сможете изменить. Так что выбирает здесь он, а не мы.
Эйнштейн (встаёт с торжественным видом). Придётся достать револьверы.
Ньютон (тоже встаёт). Что ж, драться так драться.

Достаёт из-за каминной решётки оба револьвера и передаёт один из них Эйнштейну.

Эйнштейн. Мне очень жаль, что дело принимает кровавый оборот. Но мы вынуждены стрелять – и друг в друга, и в стражей. В крайнем случае и в Мёбиуса. Хоть он и самый ценный человек на земле, но рукописи его ещё ценнее.
Мёбиус. Мои рукописи? Да я их сжёг.

Гробовая тишина.

Эйнштейн. Вы их сожгли?
Мёбиус (смущённо). Только что. До того, как полиция вернулась. Чтобы обезопасить себя.
Эйнштейн (разражается сардоническим смехом). Он их сжёг!
Ньютон (кричит вне себя от ярости). Вы сожгли результаты пятнадцати лет труда!
Эйнштейн. От этого и впрямь можно сойти с ума.
Ньютон. Официально мы и есть сумасшедшие.

Оба прячут свои револьверы и в полном отчаянии опускаются на диван.

Эйнштейн. Теперь, Мёбиус, мы целиком и полностью в вашей власти.
Ньютон. И ради этого я задушил сиделку и выучил немецкий язык!
Эйнштейн. А я учился играть на скрипке! Истинное мученье для человека, начисто лишённого слуха.
Мёбиус. Может, нам всё-таки доесть ужин?
Ньютон. Аппетита как не бывало.
Эйнштейн. Жалко оставлять кордон блю.
Мёбиус (встаёт). Мы трое – физики. И решение, которое мы должны принять, – это решение физиков. Давайте подойдём к нему научно. Мы не имеем права руководствоваться субъективными мнениями, мы должны подчиняться только логике. Давайте попытаемся найти разумный выход. Мы не имеем права на ошибку в рассуждениях, потому что ошибочный вывод может привести к мировой катастрофе. Отправная точка ясна. У всех нас одна общая цель, но тактика у каждого своя. Эта цель – развитие физики. Вы, Килтон, хотите сохранить науке свободу и отрицаете её ответственность. Вы же, Эйслер, перекладываете на физику ответственность за политику силы, проводимую определённым государством. А как обстоит дело в действительности? Если вы хотите, чтобы я принял решение, то я требую ясного ответа на этот вопрос.
Ньютон. Вас ждёт целая группа виднейших физиков. Оплата вашего труда и условия жизни – идеальные, правда, место там гибельное, но воздух в помещениях кондиционирован.
Мёбиус. Эти физики совершенно свободны?
Ньютон. Ах, дорогой Мёбиус! Эти физики заявили, что готовы решать те научные проблемы, которые имеют решающее значение для обороноспособности страны. Отсюда вы можете сделать вывод…
Мёбиус. Значит, не свободны. (Поворачивается к Эйнштейну.) Йозеф Эйслер. Вы выступаете с позиции силы. Для этого надо обладать властью. Она у вас есть?
Эйнштейн. Вы меня не совсем поняли, Мёбиус. Моя позиция силы как раз в том и состоит, что я отказался от личной власти в пользу какой-то одной организации.
Мёбиус. Можете ли вы направлять эту организацию в духе вашего понимания своей ответственности или же существует опасность, что эта организация сама будет управлять вами?
Эйнштейн. Мёбиус! Это же просто смешно. Разумеется, я могу лишь надеяться, что эта организация прислушается к моим советам, не более того. Однако без такой надежды вообще не может быть никаких политических убеждений.
Мёбиус. Но ваши физики по крайней мере свободны?
Эйнштейн. Поскольку они также работают на оборону…
Мёбиус. Поразительно! Каждый из вас превозносит свою теорию, однако предлагает мне практически одно и то же: тюрьму. Тогда уж лучше остаться в этой психушке. Тут я по крайней мере уверен, что меня не используют в своих целях политические проходимцы.
Эйнштейн. На известный риск приходится, конечно, идти.
Мёбиус. Существует такой риск, на который человек не имеет права идти: риск гибели всего человечества. Что творится в мире тем оружием, которое уже создано, мы знаем и можем себе представить, что люди натворят тем оружием, которое создадут благодаря мне. Этой мысли я подчинил все свои действия. Я был беден. У меня была жена и трое детей. Университет сулил мне славу, промышленность – деньги. Оба пути были слишком опасны. Мне пришлось бы опубликовать свои работы, следствием был бы переворот в нашей науке и крах всей экономической структуры. Чувство ответственности вынудило меня избрать иной путь. Я отказался от академической карьеры, послал ко всем чертям промышленность и бросил семью на произвол судьбы. Я надел на себя шутовской колпак. Достаточно было заявить, что мне является царь Соломон, как меня заперли в психушку.
Ньютон. Но это же не выход!
Мёбиус. Разум толкнул меня на этот шаг. Наша наука подошла к границе познаваемого. Мы знаем несколько точно формулируемых законов, несколько основных соотношений между непостижимыми явлениями, и это всё. Остаётся необозримое поле явлений, недоступных нашему разуму. Мы подошли к концу нашего пути. Но человечество в целом от нас отстало. Мы вырвались вперёд настолько, что за нами никто не следует и вокруг нас пустота. Наша наука стала внушать страх, наши исследования стали опасными, а открытия смертоносными. Так что нам, физикам, остаётся только капитулировать перед действительностью. Она нам не по плечу. Из-за нас она погибнет. Мы должны отречься от наших знаний, вот я и отрёкся. Другого выхода нет, и для вас тоже.
Эйнштейн. Что вы хотите этим сказать?
Мёбиус. У вас есть секретные радиопередатчики?
Эйнштейн. Ну и что?
Мёбиус. Сообщите вашему начальству, что вы ошиблись и что у меня действительно крыша поехала.
Эйнштейн. Тогда мы застрянем здесь на всю жизнь.
Мёбиус. Само собой.
Эйнштейн. О провалившихся разведчиках никто не вспомнит.
Мёбиус. Вот именно.
Ньютон. Что вы хотите этим сказать?
Мёбиус. Что вы должны остаться здесь вместе со мной.
Ньютон. Мы?
Мёбиус. Вы оба.

Молчание.

Ньютон. Мёбиус! Не можете же вы требовать, чтобы мы навсегда…
Мёбиус. Но для меня это – единственный шанс сохранить мои открытия в тайне. Только в сумасшедшем доме мы ещё остаёмся свободными. Только в сумасшедшем доме мы ещё можем спокойно думать. На свободе наши мысли приобретают взрывную силу.
Ньютон. Но мы, в конце концов, не сумасшедшие.
Мёбиус. Да, но мы – убийцы.

Оба озадаченно смотрят на Мёбиуса.

Ньютон. Я протестую!
Эйнштейн. Этого вам не стоило говорить, Мёбиус!
Мёбиус. Тот, кто убивает, – убийца, а мы убивали. У каждого из нас была своя задача, которая и привела его в это заведение. Каждый из нас убил свою сиделку ради определённой цели. Вы – ради того, чтобы не подвергать риску свою секретную миссию, а я – из-за того, что сестра Моника поверила в меня. Она считала меня непризнанным гением. Она не понимала, что ныне долг гения – оставаться непризнанным. Убийство – это нечто ужасное. Я убил, чтобы не допустить ещё более ужасных убийств. Но вот появились вы. Вас я не могу устранить, но может, мне удастся вас убедить? Неужели мы убивали зря? И что это было: мы приносили жертвы или совершали преступления? Либо мы останемся в сумасшедшем доме, либо мир станет сумасшедшим домом. Либо мы исчезнем из памяти человечества, либо человечество исчезнет с лица земли.

Молчание.

Ньютон. Мёбиус!
Мёбиус. Что, Килтон?
Ньютон. Но эта психушка. Эти громилы санитары. Эта горбунья врачиха!
Мёбиус. Ну и что?
Эйнштейн. Нас посадят в клетку, как диких зверей!
Мёбиус. А мы и есть дикие звери. Нас нельзя выпускать к людям.

Молчание.

Ньютон. Неужели и впрямь нет другого выхода?
Мёбиус. Нет.

Молчание.

Эйнштейн. Иоганн Вильгельм Мёбиус! Я порядочный человек. Я остаюсь.

Молчание.

Ньютон. Я тоже остаюсь. Навсегда.

Молчание.

Мёбиус. Благодарю вас. За тот небольшой шанс спастись, который благодаря вам ещё остаётся у мира. (Поднимает свой бокал.) За наших сиделок!

Все торжественно встают.

Ньютон. Я пью за Доротею Мозер.
Двое других. За сестру Доротею.
Ньютон. Доротея! Я вынужден был принести тебя в жертву. И смертью отплатил тебе за твою любовь. И теперь хочу доказать, что достоин тебя.
Эйнштейн. Я пью за Ирену Штрауб.
Двое других. За сестру Ирену!
Эйнштейн. Ирена! Я вынужден был принести тебя в жертву. Пусть твоя любовь освятит союз, который мы, трое физиков, заключили в память о тебе. Дай нам силу верно хранить тайны нашей науки, прикрывшись шутовским колпаком. (Пьют, потом ставят бокалы на стол.)
Ньютон. Давайте опять превратимся в психов. Примем образ Ньютона.
Эйнштейн. Станем играть на скрипке Бетховена и Крайслера.
Мёбиус. Пусть снова является царь Соломон.
Ньютон. Будем сумасшедшими, но мудрыми.
Эйнштейн. Узниками, но свободными.
Мёбиус. Физиками, но не преступниками.

Все трое кивают друг другу и расходятся по своим комнатам. Гостиная пуста. Справа входят Мак-Артур и Мурильо. Оба в чёрных мундирах и фуражках, у обоих в кобуре пистолет. Они убирают посуду со стола. Мак-Артур вывозит сервировочный столик с посудой в дверь справа, Мурильо ставит перед окном справа круглый стол и кладёт на него стулья кверху ножками, как делают при уборке ресторана. Потом Мурильо тоже уходит в правую дверь. Гостиная вновь пуста. Затем справа появляется фройляйн доктор Матильда фон Цанд. Как всегда, на ней врачебный халат со стетоскопом в кармане. Она оглядывается. Наконец входит Сиверс, тоже в чёрном мундире.

Старший санитар. Слушаю вас, босс.
Доктор. Сиверс, портрет.

Мак-Артур и Мурильо вносят в гостиную большую картину в тяжёлой позолоченной раме, это портрет генерала. Сиверс снимает старый портрет и вешает на его место новый.

Генерал Леонид фон Цанд здесь гораздо уместнее, чем в женском корпусе. У старого вояки всё ещё бравый вид, несмотря на базедову болезнь. Он любил героические смерти, и сейчас нечто подобное произошло в этом доме. (Рассматривает портрет своего отца.) Зато тайный советник переедет в женский корпус, к миллионершам. Поставьте его пока в коридоре.

Мак-Артур и Мурильо выносят портрет в правую дверь.

Прибыл ли генеральный директор Фребен со своими орлами?
Старший санитар. Они ожидают в зелёной гостиной. Прикажете подать икру и шампанское?
Доктор. Эти важные господа приехали сюда не пировать, а работать. (Садится на диван. Мак-Артур и Мурильо возвращаются через дверь справа.) Сиверс, пригласите сюда всех троих.
Старший санитар. Слушаюсь, босс. (Подходит к двери комнаты номер 1 и открывает её.) Мёбиус, на выход!

Мак-Артур и Мурильо открывают двери номер 2 и 3.

Мурильо. Ньютон, на выход!
Мак-Артур. Эйнштейн, на выход!

Ньютон, Эйнштейн и Мёбиус выходят из своих комнат. У всех троих просветлённые лица.

Ньютон. Какая таинственная ночь. Бесконечная и возвышенная. Сквозь решётку на моём окне мерцают Юпитер и Сатурн, открывая мне законы Вселенной.
Эйнштейн. Какая благодатная ночь. Она дарит нам покой и мир. Загадки бытия исчезли, вопросы застыли на устах. Хочу играть на скрипке до конца своих дней.
Мёбиус. Ночь, полная благоговения. Глубокая синева и благочестие. Ночь могущественного царя. Его бледная тень отделяется от стены. Глаза его излучают свет.

Молчание.

Доктор. Мёбиус. По распоряжению прокурора я могу разговаривать с вами только в присутствии одного из санитаров.
Мёбиус. Понимаю, фройляйн доктор.
Доктор. Но то, что я собираюсь вам сообщить, относится и к вашим коллегам, Килтону и Эйслеру. (Оба изумлённо на неё смотрят.)
Ньютон. Вы… всё знаете? (Оба пытаются выхватить револьверы, но Мурильо и Мак-Артур их обезоруживают.)
Доктор. Ваш разговор, господа, прослушивался. Я уже давно заподозрила всех вас. Мак-Артур и Мурильо! Принесите радиопередатчики Килтона и Эйслера.
Старший санитар. Все трое – руки на затылок!

Мёбиус, Эйнштейн и Ньютон кладут руки на затылок, Мак-Артур и Мурильо входят в комнаты номер 2 и 3.

Ньютон. Забавно! (Смеётся. Его смех звучит одиноко и зловеще.)
Эйнштейн. Не понимаю…
Ньютон. Смешно! (Опять смеётся. Потом умолкает.)

Мак-Артур и Мурильо возвращаются с радиопередатчиками.

Старший санитар. Руки опустить!

Физики подчиняются. Молчание.

Доктор. Прожектора, Сиверс.
Старший санитар. О’кей, босс. (Поднимает руку.)

Прожектора, установленные в парке, освещают физиков ослепительным светом. Одновременно Сиверс выключает свет в гостиной.

Доктор. Вилла оцеплена. Всякая попытка к бегству бессмысленна. (Санитарам.) Убирайтесь, вы, трое. (Трое санитаров покидают гостиную, унося с собой оружие и радиопередатчики. Молчание.) Только вы одни узнаете мою тайну. Потому что это уже не имеет значения – знаете вы её или нет.

Молчание.

(Торжественно.) Мне тоже является царь Соломон в золотых одеждах.

Трое физиков озадаченно смотрят на неё.

Мёбиус. Царь Соломон?
Доктор. Да, все эти годы.

Ньютон тихонько прыскает в кулак.

(Твёрдо.) Впервые он явился мне в моём кабинете. Тёплым летним вечером. Солнце ещё светило, из парка доносился стук дятла, как вдруг прилетел царь в золотых одеждах. Словно архангел.
Эйнштейн. Она сошла с ума!
Доктор. Его взгляд покоился на мне. Его уста отверзлись. Он заговорил со мной, своей служительницей. Царь Соломон восстал из мёртвых, он захотел вернуться к власти, некогда принадлежавшей ему в этом мире, и явил свою мудрость, дабы Мёбиус его именем правил на всей земле.
Эйнштейн. Её необходимо изолировать. Её место в дурдоме.
Доктор. Но Мёбиус его предал. Он попытался умолчать о том, о чём молчать было нельзя. Ибо то, что ему открылось, – не тайна. Потому что это постижимо. А всё, что постижимо, человек сможет постичь. Теперь или в будущем. То, что открыл царь Соломон, могут когда-нибудь открыть и другие. Но царь Соломон хотел, чтобы это деяние осталось за ним, оно давало ему возможность владычествовать над миром. Поэтому он и посетил меня, свою недостойную слугу.
Эйнштейн (настойчиво). Вы помешались. Послушайте, вы помешались!
Доктор. Царь Соломон повелел мне сместить Мёбиуса и вместо него править миром. Я повиновалась. Я была врачом, а Мёбиус моим пациентом. Я могла делать с ним всё, что хотела. Я давала ему снотворное много лет кряду и снимала фотокопии с откровений царя Соломона, пока в моих руках не оказалось всё до последней странички.
Н. Вы спятили! Окончательно и бесповоротно! Поймите же наконец! (Тихо.) Мы все спятили.
Доктор. Я действовала осторожно. Поначалу я завладела лишь несколькими открытиями, чтобы накопить необходимый капитал. Потом я основала гигантские предприятия, приобретала одну фабрику за другой и объединила это всё в могущественный трест. Теперь я смогу наконец использовать систему всех возможных открытий, господа.
Мёбиус (настойчиво). Фройляйн доктор Матильда фон Цанд, вы больны. Никакого царя Соломона нет и в помине. Он никогда мне не являлся.
Доктор. Вы лжёте.
Мёбиус. Я его выдумал, чтобы сохранить свои открытия в тайне.
Доктор. Вы отрекаетесь от него!
Мёбиус. Ну образумьтесь же. Поймите, что вы помешанная.
Доктор. Не больше вас.
Мёбиус. Значит, мне придётся сообщить всему миру правду. Все эти годы вы обкрадывали меня. Без стыда и совести. И ещё заставляли мою бедную жену платить вам.
Доктор. Вы бессильны, Мёбиус. Даже если бы ваш голос и услышали, вам бы никто не поверил. Ибо в глазах общественности вы опасный сумасшедший. Вы же убийца.

Все трое начинают понимать, в какое положение они попали.

Мёбиус. Моника?
Эйнштейн. Ирена?
Ньютон. Доротея?
Доктор. Я лишь не упустила представившуюся возможность. Надо было обезопасить открытия Соломона и покарать вас за предательство. Я была вынуждена вас обезвредить и для этого подтолкнула вас к убийству. Я натравила на вас трёх сиделок. Вашу реакцию я знала наперёд. Вы были управляемы, как автоматы, и убивали, как палачи. (Мёбиус хочет на неё броситься. Эйнштейн его удерживает.) Мёбиус, бросаться на меня так же бессмысленно, как бессмысленно было сжигать рукописи, которые уже в моих руках. (Мёбиус отворачивается.) Теперь вас отгораживают от мира не стены сумасшедшего дома. Эта вилла – сокровищница моего треста. В ней заключены трое физиков. Кроме них – и меня – никто в мире не обладает истинным знанием. И те, кто вас охраняет, вовсе не служители сумасшедшего дома: Сиверс – начальник моей заводской охраны. Вы укрылись в собственной тюрьме. Царь Соломон внушил вам свои мысли и действовал вашими руками, теперь же он уничтожит вас – моими руками.

Молчание. Фройляйн доктор говорит всё это тихо и кротко.

Я же принимаю на себя его власть. И не боюсь. В моей клинике полно моих сумасшедших родственников, увешанных драгоценностями и орденами. Я – последний нормальный отпрыск нашего рода. Это конец. Я бесплодна. Мне осталась лишь любовь к ближнему. Но царь Соломон сжалился надо мной. Он, обладающий тысячью жён, избрал меня. И я буду могущественнее всех моих предков. Мой трест будет владеть миром, он захватит все страны и континенты, всю Солнечную систему и долетит до туманности Андромеды. Задача решена – не в пользу человечества, а в пользу горбатой старой девы. (Звонит в колокольчик.)

Справа входит Сиверс.

Сиверс. Что прикажете, босс?
Доктор. Идёмте, Сиверс. Совет директоров ждёт. Всемирный трест приступает к работе, производство начинается. (Вместе с Сиверсом выходит в дверь справа.)

Трое физиков остаются одни. Тишина. Игра проиграна. Все молчат.

Ньютон. Это конец. (Садится на диван.)
Эйнштейн. Мир попал в руки сумасшедшей докторши из сумасшедшего дома. (Садится рядом с Ньютоном.)
Мёбиус. Всё, до чего человек додумался, нельзя у него отнять. (Садится в кресло слева от дивана.)

Молчание. Все трое смотрят в одну точку перед собой. Потом начинают говорить и говорят совершенно спокойно и непринуждённо, словно просто представляются публике.

Ньютон. Я – Ньютон. Сэр Исаак Ньютон. Родился четвёртого января тысяча шестьсот сорок третьего года в Вулсторпе возле Грендхема. Я – президент королевского общества. Но из-за этого вовсе не надо вставать. Я написал «Математические начала натуральной философии». Мне принадлежат слова: я не придумываю гипотез. В экспериментальной оптике, теоретической механике и высшей математике у меня были значительные достижения, но вопрос о сущности всемирного тяготения я вынужден был оставить открытым. Были у меня и богословские труды: комментарии к пророку Даниилу и к Апокалипсису Иоанна. Я – Ньютон. Сэр Исаак Ньютон. Президент королевского общества. (Встаёт и уходит к себе в комнату.)
Эйнштейн. Я – Эйнштейн. Профессор Альберт Эйнштейн. Родился четырнадцатого марта тысяча восемьсот семьдесят девятого года в Ульме. В тысяча девятьсот втором году я работал экспертом патентного бюро в Берне. Там я создал свою теорию относительности, с которой началась новая физика. После этого меня избрали членом Прусской академии наук. Потом я стал эмигрантом. Потому что я еврей. Я открыл формулу E = mc2, то есть ключ к превращению массы в энергию. Я люблю людей и мою скрипку, но при моём содействии люди изготовили атомную бомбу. Я – Эйнштейн. Профессор Альберт Эйнштейн. Родился четырнадцатого марта тысяча восемьсот семьдесят девятого года в Ульме. (Встаёт и уходит в свою комнату. Вскоре слышатся звуки скрипки. Это Крейслер. «Муки любви».)
Мёбиус. Я – Соломон. Я – бедный царь Соломон. Некогда я был сказочно богат, мудр и богобоязнен. Моя власть сотрясала могущественные троны. Я был царём мира и справедливости. Но моя мудрость уничтожила мою богобоязненность, и, когда я перестал бояться Бога, моя мудрость уничтожила моё богатство. Ныне мертвы города, в которых я правил, и пусто царство, вверенное мне. Кругом лишь синеватое мерцание пустыни, и где-то там далеко вокруг маленькой жёлтой безымянной звезды кружится и кружится без цели и смысла радиоактивная Земля. Я – Соломон, я – Соломон, я – бедный царь Соломон. (Уходит в свою комнату.)

Гостиная пуста. Слышится только скрипка Эйнштейна.

Комментарии

Пьеса написана в 1961 г., впервые поставлена в цюрихском Шаушпильхаусе в феврале 1962 г. Режиссёр – Курт Хорвиц, художник – Тео Отто. В ролях: доктор фон Цанд – Тереза Гизе, Мёбиус – Ганс Кристиан Блех, Ньютон – Густав Кнут, Эйнштейн – Тео Линген, инспектор Фосс – Фред Таннер.
В этом же году премьеры пьесы прошли в Сантьяго, Мехико, Лиме. В последующие годы пьеса занимала одно из первых мест по количеству постановок в немецкоязычных странах и в других странах мира, включая Америку. В лондонском Королевском Шекспировском театре «Физиков» в 1963 г. Поставил режиссёр Питер Брук. Первым из российских театров пьесу в 1962 г. Поставил Ленинградский театр комедии (режиссёр – Н. Лифшиц). В Москве комедия Дюрренматта неоднократно ставилась на подмостках театра Советской Армии.
На русском языке впервые опубликована в 1969 г. (издательство «Искусство», перевод Н. Оттена).
Очевидно, сомневаясь в том, что критика и публика сумеют дать адекватную трактовку проблем, затронутых в «Физиках», Дюрренматт первое время снабжал публикацию текста комедии своими «Тезисами к пьесе “Физики”»:
1. Я отталкиваюсь не от тезиса, а от сюжета.
2. Когда исходишь от сюжета, следует додумать его до конца.
3. Сюжет тогда додуман до конца, когда взят наихудший из оборотов.
4. О наихудшем обороте нельзя узнать заранее; он возникает неожиданно.
5. Искусство драматурга в том и состоит, чтобы как можно действеннее использовать в сюжете эту неожиданность.
6. Носителями драматического действия выступают люди.
7. Неожиданность действия проявляется в том, кто, где, когда и кого случайно встретил.
8. Чем логичнее поступки людей, тем сильнее они зависят от случайности.
9. Люди, действующие в соответствии с логикой, хотят достичь определённой цели. Случайность менее всего благоприятна для них тогда, когда приводит к цели, противоположной той, которую они перед собой поставили, то есть к тому, чего они боялись или пытались избежать (например, Эдип).
10. Такого рода фабула гротескна, но не абсурдна (то есть не бессмысленна).
11. Она парадоксальна.
12. Драматурги, как и логики, не могут избежать парадоксального.
13. Физики, как и логики, не могут избежать парадоксального.
14. Драма о физиках не может не быть парадоксальной.
15. Цель драмы – не содержание физики, а её результаты.
16. Содержание физики касается физиков, её результаты – всех людей.
17. То, что касается всех, могут решать только все.
18. Любая попытка одиночки решить для себя то, что касается всех, неизбежно кончается провалом.
19. В парадоксальном проявляется действительность.
20. Кто имеет дело парадоксом, сталкивается с жизнью.
21. Драматург может перехитрить зрителя, окунув его в проблемы действительности, но он не может заставить зрителя выстоять перед действительностью, а тем более преодолеть её.
Тезисы, призванные помочь интерпретаторам комедии, представляют собой лапидарное изложение драматургических принципов Дюрренматта и приложимы ко всему творчеству писателя. Однако то, что он присовокупил их именно к «Физикам» отнюдь не случайно. «Физики» – одна из наиболее удачных, классически строгих и ясных в своих очертаниях пьес Дюрренматта, с чётко прописанной фабулой, ограниченным числом действующих лиц, большинство которых ещё обладает индивидуальными приметами, стремительным нарастанием драматического напряжения и неожиданным – в духе хорошо выстроенного детектива – финалом. В комедии даже соблюдены три классических единства – времени (менее суток), места (сумасшедший дом) и действия (цельность захватывающей интриги).
Пьеса создавалась в годы, когда в условиях усиливающейся гонки вооружений и накопления средств массового уничтожения участились дискуссии о нравственной ответственности учёных-физиков за возможные последствия их ошеломляющих открытий. Дюрренматт выдвигает парадоксальный тезис о том, что человечество просто не в состоянии употребить без вреда для себя научные открытия, сделанные опередившими своё время гениями. В мире, который у Дюрренматта ассоциируется с сумасшедшим домом, нравственные терзания осознавшего губительность для человечества своих «озарений» учёного лишены смысла. Безумные устремления к господству над миром и логика выживания несовместимы. В одиночку с надвигающейся катастрофой не справиться. Значит, человечеству не остаётся ничего другого, как преодолеть идеологические, политические, этнические и прочие разногласия и объединиться в борьбе за выживание. Такой вывод напрашивается из «Тезисов», но он не вытекает из пьесы, в которой преобладают мотивы безысходности. Таким образом, «Тезисы» как бы выполняли функцию брехтовского «приёма отчуждения», помогая домысливать в нужном направлении то, что в пьесе доведено до «наихудшего конца».
Скрытая полемика с Брехтом ощущается и в это пьесе, появившееся через два года после неудачи с «Франком Пятым». В драме «Жизнь Галилея», написанной в конце 30-х годов в эмиграции, когда до Брехта дошла весть о расщеплении немецкими физиками атома, главным действующим лицом выступает великий учёный. В первом варианте Брехт оправдывает своего героя за отречение от научной истины (главное – выжить, наукой можно заняться потом, втайне от властей), но в последующих решительно его осуждает. Писателя до конца жизни не покидала надежда, что с помощью искусства можно предостеречь человечество от необдуманных шагов и Аким образом содействовать «изменению мира». У Дюрренматта такой надежды нет, он считает себя не терапевтом, а диагностом. Он знает, что писателям не дано спасти мир, они могут только запечатлеть его агонию.
Разные политические и эстетические взгляды, разные подходы, но проблема одна и «сверхзадача» тоже одна – предостеречь, научить заглядывать в будущее и не повторять ошибок прошлого. Брехт подвергал критике вполне определённое общественное устройство, Дюрренматт же выискивал изъяны в устройстве всего мироздания, не претендуя при этом на истину в последней инстанции. «Я никогда не повторял его (Брехта) ошибок, – писал Дюрренматт, – я ошибаюсь по-другому».

ფრიდრიხ დიურენმატი: ”მოჭადრაკე”

ფრიდრიჰ დიურენმატი – ავტოპორტეტი. გადმოტანილია აქედან: ”ფრიდრიხ დიურენმატის ცენტრი შვეიცარიის ქალაქ ნევშატელში”

ეს უფრო მონახაზია, რომელიც შეიძლებოდა საფუძვლად დასდებოდა მოთხრობასაც და უფრო კი, პიესას. იმიტომ, რომ ეს ჩანაწერი ტიპიური მაგალითია იმისა, თუ როგორი დამოკიდებულება აქვს დიურენმატს დრამატურგიასთან: “ამბავი მარტო მაშინ არის ბოლომდე მოფიქრებული, როცა უფრო უარესისკენ მიდის”.
“მოჭადრაკე” მწერლის ქაღალდებში იპოვნეს, მისი სიკვდილის შემდეგ და ეს ესკიზი შესული არ არის არც ერთ კრებულში. ნაწარმოები დაიბეჭდა Frankfurter Allgemeine Zeitung-ის 1998 წლის ხუთი სექტემბრის ნომერში.

ფრიდრიხ დიურენმატი

მოჭადრაკე

ახალგაზრდა პროკურორი მიდის თავისი წინამორბედის გასვენებაში. ამ დროს ის გაიცნობს მოსამართლეს, რომელიც ძველ პროკურორთან მეგობრობდა. და აი, ვიდრე ისინი მიდიან დამკრძალავ პროცესიაში, მოსამართლე უყვება, რომ განსვენებულთან ჭადრაკს თამაშობდა ხოლმე – თვეში ერთხელ. პროკურორი პასუხობს (კრემატორიუმს უახლოვდებიან), რომ თავადაც ჭადრაკის მოყვარულია.
ორივე მონაწილეობს დაკრძალვის ცერემონიაში და კუბოს ახლადგათხრილ სამარემდე მიაცილებენ. ძველი მოსამართლე ეკითხება ახალ პროკურორს, წინააღმდეგი ხომ არ იქნებოდა, რომ მასთან ეთამაშა ჭადრაკის პარტია. პროკურორი დაეთანხმება და მოილაპარაკებენ მომდევნო შაბათზე. პროკურორის ახალგაზრდა ცოლიც მიწვეულია; თუმცა ძველი მოსამართლე ქვრივია, მაგრამ ქალიშვილი ჰყავს და ის უძღვება ოჯახს. და აი, მომდევნო შაბათს, შვიდი საათის მახლობლად, ახალი პროკურორი ცოლთან ერთად სტუმრად მიდის ძველ მოსამართლესთან, რომელიც დიდი, ნაძვებიანი პარკით გარშემორტყმულ, წყნარ ვილაში ცხოვრობს; ეს ყველაფერი იმ უბანშია, სადაც მდიდრები ცხოვრობენ: ეგრეთ წოდებულ “ინგლისურ კვარტალში”. ხეებში ჩიტები ფათიფუთობენ. შორს ჩანს მზის უკანასკნელი სხივები. საჭმელი დიდებულია. ღვინო – რჩეული ხარისხისაა.
ვახშმის შემდეგ მოსამართლის ქალიშვილს პროკურორის ცოლი სალონში მიჰყავს, მამაკაცები კი კაბინეტში განამარტოვდებიან. ჭადრაკის დაფა უკვე გაშლილია. ძველი მოსამართლე მოიტანს კონიაკს და მოთამაშეები ერთიმეორის პირისპირ სხდებიან. მაგრამ ვიდრე დაიწყებდნენ, მოსამართლე ამბობს, რომ რაღაცაში უნდა გამოუტყდეს პროკურორს. უკვე ოცი წელი გავიდა მას შემდეგ, რაც განსვენებულ პროკურორს გაეცნო; შემთხვევითობამ ისინი შეახვედრა იმ მოსამართლის დაკრძალვაძე, რომლის ადგილიც ახლა უკავია. დაკრძალვისას ისინი ჭადრაკზე ლაპარაკობდნენ, რაკი განსვენებული პროკურორიც თვეში ერთხელ თამაშობდა ჭადრაკს ოცი წლის წინ გარდაცვლილ მოსამართლესთან. თამაში განსაკუთრებული იყო: ფიგურები კონკრეტულ ადამიანებს აღნიშნავდნენ, რომელნიც განსაზღვრული იყო თავად მოთამაშეების მიერ. დედოფალი აუცილებლად უნდა ყოფილიყო მოთამაშის ძალიან ახლობელი ადამიანი; მაშინდელი პროკურორისთვის ეს გახლდათ – და, ოჯახს რომ უვლიდა ცოლის სიკვდილის შემდეგ. მოსამართლისთვის ეს იყო ცოლი. ორივე მოთამაშე ოფიცრებად ნიშნავდნენ ნაცნობ მღვდლებს ან მასწავლებლებს, ცხენებად – ადვოკატებს და სამხედროებს, ეტლებად ხდებოდნენ მრეწველები და პოლიტიკოსები. პაიკები უბრალო თანამოქალაქეებისგან ირჩეოდნენ, ანდა შეიძლებოდა ყოფილიყვნენ, სიტყვაზე, მსახური ან მერძევე.
თამაშის წესი იმაში მდგომარეობდა, რომ ფიგურას თუ დაკარგავდა, მოთამაშე მოვალე იყო მოეკვდინებინა ისიც, ვიცას ეს ფიგურა აღნიშნავდა. თამაში გრძელდებოდა მხოლოდ მკველეობის ჩადენის შემდეგ. ვინც დაშამათდებოდა, თავი უნდა მოეკლა. ამას კი იქამდე მიჰყავდა ყველაფერი, რომ ერთი თამაში ათწლეულებით გრძელდებოდა: აი, მაგალითად, განსვენებული პროკურორი ძველი მოსამართლის წინამორბედთან თხუთმეტი წელიწადი თამაშობდა, სანამ არ დააშამათა. თანაც, მანამდე ამასაც და მოწინააღმდეგესაც ცოლების მოკვლა მოუწიათ. ვინ მოიგონა ეს თამაში – შეუძლებელია გაგება. მოსამართლის წინამორბედი ასე ეთამაშებოდა ახლახან გარდაცვლილი პროკურორის წინამორბედს, ხოლო ესტაფეტა გადაცემული ჰქონდა ძველი მოსამართლის წინამორბედის წინამობედისაგან… ეტყობა, ამ ქალაქში მოსამართლე ყოველთვის ასე ეთამაშებოდა პროკურორს. ყოველშემთხვევაში, ასე აუხსნა განსვენებულმა პროკურორმა თავად მას, მოსამართლეს. ამ ახსნას მაშინვე მოჰყვა იმ მკვლელობების აღიარება, რომლებიც აწ განსვენებულებმა – პროკურორმა და მოსამართლემ ჩაიდინეს.
მისი პირველი რეაქცია, განაგრძობს ძველი მოსამართლე, იყო სურვილი, დაუყოვნებლივ დაეპატიმრებინა პროკურორი. მაგრამ თავი ვეღარ შეიკავა ცთუნებისაგან, დაეწყო ახალი თამაში: პროკურორმა დედოფლად თავისი უფროსი ქალიშვილი დანიშნა, ოჯახს რომ უვლიდა, რაკი ცოლი სხვა სამყაროში წავიდა ჭადრაკის მიზეზით; ის კი, მოსამართლე, თავის ცოლს ჩამოვიდა. იმ მომენტიდან ცხოვრებამ სულ სხვა აზრი შეიძინა: ჭადრაკის მეოხებით მოთამაშეების ხელში თითქმის ღვთიური ძალაუფლება გააჩნდათ კონკრეტულ ადამიანებზე. ისინი ისე ისხდნენ ერთმანეთის პირიპირ, როგორც არიმანი და ომრუზდი.
ოცი წელი თამაშობდნენ ამნაირად, ბრძოლა მიდიოდა ყოველ ფიგურაზე. ეს საშინელი იყო და იმავდროულად წარმოუდგენელი იმ შეგრძენებების მიხედვით ისეთ გარდაუვალ მომენტებში, როცა ფიგურა უნდა შეეწირათ. და ის ვერასოდეს დაივიწყებს იმ დღეს, როცა, შამათისგან გადასარჩენად, თავისი ცოლის დათმობა მოუწია. ეს იქამდე გრძელდებოდა, ვიდრე გასულ კვირას წინა პროკურორი იძულებული არ გახდებოდა, თავი მოეკლა, რადგან დაშამათდა. შეიძლება გასაოცარი მოგეჩვენოს, რომ ამ ოცი წლის განმავლობაში ჩადენილი მკველობები ერთხელაც არ გახსნილა. მაგრამ გარდა იმისა, რომ მკვლელობები იგეგმებოდა განსაკუთრებული სიფრთხილით (მოსამართლეს მოჰყავს რამდენიმე მაგალითი), მიზეზი სხვა რამეშიც იყო: ვერავინ წარმოიდგენდა, რომ ისეთი უცნაური მოტივი, როგორიცაა ჭადრაკის პარტია, შეიძლება დანაშაულის საფუძვლად იქცეს.
ახალგაზრდა პროკურორი შიშით უსმენს მოხუცი მოსამართლის აღიარებას. ის დაამთავრებს და სავარძლის ზურგს მიეყრდნობა. მეზობელი ოთახიდან ისმის ორივე ქალის მხიარული ხმები.
- მორჩა. შეგიძლიათ, დამაპატიმროთ, – ამბობს მოხუცი მოსამართლე.
ახალგაზრდა პროკურორი ერთხანს თავის ფიქრებში ჩაიძირება. მერე ჩაფიქრებული გამომეტყველებით ხელს გაიწვდის ფიგურებისკენ, დაფასთან რომ დგანან. დედოფალს თავის უჯრას მიუჩენს და იტყვის:
- ჩემ ცოლს ჩამოვდივარ.
მოხუცი მოსამართლეც დედოფალს დადგმს დაფაზე:
- ჩემ ქალიშვილს ჩამოვდივარ.

მალხაზ ხარბედია: ”პირადი ბიბლიოთეკა”

”სამყარო – ზოგიერთი რომ ბიბლიოთეკას ეძახის…”
(ლაპარაკობენ მალხაზ ხარბედია და მიხო მოსულიშვილი)

_ ”სამყარო – ზოგიერთი რომ ბიბლიოთეკას ეძახის…” – ასე იწყება ხორხე ლუის ბორხესის ერთი მოთხრობა (”ბაბილონის ბიბლიოთეკა”) და მეც ეს ფრაზა გამახსენა შენმა ახალმა წიგნმა – ”პირადი ბიბლიოთეკა”, რომლის საკმაოდ მოზრდილი ფრაგმენტი ერთი ამოსუნთქვით წავიკითხე და რომ ჩავუფიქრდი, ზოგი წიგნი დაემთხვა ჩემს ”პირად” ბიბლიოთეკას, ზოგიც – ასცდა. ალბათ, ეს უნდა იყოს ამ წიგნში ჩადებული მთავარი ინტრიგა – ყველას ხომ ჩვენ-ჩვენი ”პირადი ბიბლიოთეკები” გვაქვს?
_ სამწუხაროდ, ეს არაა რეალური პირადი ბიბლიოთეკა, რადგანაც ძალიან ბევრი საყვარელი წიგნი ვერ მოხვდა ამ ბიბლიოთეკის წარმოსახვით თაროებზე. “პირადი ბიბლიოთეკის” შექმნის მთავარი მოტივი ე.წ. ლიტერატურულ ამნეზიასთან ბრძოლა იყო, ანუ ბრძოლა ავადმყოფობასთან, რომლის შემოტევების მსხვერპლიც ხშირად ვართ ხოლმე წიგნის წამკითხველები: ვკითხულობთ გადაბმით, ანუ “ზაპოით” (კარგ წიგნებს ვგულისხმობ, თხლეს კი არა) და ერთი წლის შემდეგ აღმოვაჩენთ, რომ აღარაფერი გვახსოვს. ამ წერილებით ვცდილობ მხოლოდ კი არ ჩავინიშნო, არამედ სამუდამოდ ჩავიბეჭდო ის ნაღდი და ღირებული, რასაც ვკითხულობ. ეს წამალივითაა, ამიტომაც შეიძლება ჩემს წიგნს ქვესათაურიც გაუჩნდეს _ “ანტიამნეზინი”.
მაგალითად, არიან ადამიანები, რომლებსაც არც არაფერი აქვთ დასავიწყებელი, ოდესღაც წაიკითხეს “სარჩობელაზედ”, “ლამბალო და ყაშა”, “თავსაფრიანი დედაკაცი”, ჰემინგუეის რამდენიმე ნოველა, კამიუს ერთი რომანი, ცოტაოდენი გურამ რჩეულიშვილი და მორჩა, დღემდე გაიძახიან, “მიდი აბა, დამიწერე ეგრე”. ასეთებს მხოლოდ ის რამდენიმე ნაწარმოები ახსოვთ, ბავშობაში სავალდებულო საკითხავად და სატანჯველად რო მოუნიშნეს, არადა საბრალოებმა წლების მერე აღმოაჩინეს მათი ნამდვილი ღირსება და ამით გაძღნენ, მერე არც ჩაუხედავთ წიგნში.
_ ცოტა შორიდან მოვლით ისევ ამ წიგნზე უნდა გკითხო – ყველაზე კარგი ის არის, რომ საუკეთესო წიგნებზე ლაღი და მხიარული მსჯელობებით შექმნილი სხვადასხვა ეპოქისა და ეროვნების მწერალთა პორტრეტების ერთობ თვალსასეირო თუ ჭკუისსახეირო გალერეა შეგიქმნია, რომელსაც სიამოვნებით გაეცნობა ყველა წიგნიერი ადამიანი. თუმცა მე ეს ისეთი წიგნი მგონია, რომელიც შეიძლება მთელი ცხოვრება წერო და წერო. ამ წიგნზე მუშაობისას რა სირთულეები გადალახე მეთქი, აღარ გეკითხები – ნაწერს ეტყობა, თავს როგორ გრძნობენ იქ სიტყვები და მათით დახატული მწერლები… თუ აპირებ ამ სხარტი, მოკლე და ტევადი ესეების გაგრძელებას?
_ არ ვიცი, შესაძლოა ყოველ ათ წელიწადში ერთხელ უნდა წერდეს კაცი ეგეთ რამეებს, ამაზე უფროსებს უნდა ჰკითხოთ. ერთი რამ კი ცხადია, განუწყვეტლივ ეგრე წერა მავნებელია. მაგალითად, ერთი ხანობა ისე გამიტკბა ეს ჟანრი, რომ ერთხელ სამეცნიერო სტატიაც კინაღამ მღერითა და ლაღობით დავწერე, კიდევ კარგი დროზე მოვედი აზრზე. ისე, დარწმუნებული ვარ, გავა დრო და ისევ დავწერ ასეთ რაღაცებს, ოღონდ სულ სხვანაირად.
_ მალხაზ, წლების მანძილზე იყავი ჯერ გაზეთ ”არილის” და შემდეგ ამავე სახელწოდების ჟურნალის რედაქტორი, რასაც უნდა დავურთოთ გაზეთ ”24 საათის” ლიტერატურული დამატება, ახლა რომ ცალკე გამოდის ”წიგნების” სახელით. რა შეგძინა და რა დაგაკარგვინა ამგვარმა სარედაქტორო მუშაობამ?
_ დაკარგვით მხოლოდ დრო და ენერგია დავკარგე, დანარჩენი მხოლოდ შენაძენია _ პირველ რიგში მეგობრები, შემდეგ კი გამოცდილება, ალღო და კიდევ რაღაც_რაღაცები. რასაც ამ საქმით ვერ შეიძენ, ეს ფულია. მატერიალური ხეირი ცოტაა ამ საქმეში, თანაც ხო იცი ჩვენში როგორ ხდება, ლიტერატურით ნაშოვნი ფული სამ ნაწილად ტყდება _ ოჯახი, წიგნები და დუქანი, სხვა რამისთვის არც დრო და არც საშუალება არა რჩება. ამ ჟურნალ_გაზეთების გადამკიდე, თორმეტი წელი საქართველოდან ფეხი არ გამიდგია, ერთი დღითაც კი (საქართველოში, იცოცხლე, დავდივარ აღმა_დაღმა).
_ ამასთან შენ ხარ რამდენიმე ლიტერატურული კონკურსის ჟიურის უცვლელი წევრი და რას იტყვი ჩვენში მოარულ ხმებზე, რომ ქართული კონკურსების შედეგები, როგორც წესი, წინასწარ არის ხოლმე ცნობილიო?
_ უცვლელი წევრი მხოლოდ ერთი კონკურსისა ვარ, “პენ მარათონისა”, სადაც ჟიურის შემადგენლობა წლიდან წლამდე მართლა არ იცვლება. გარდა ამისა ორჯერ ვიყავი “საბას” ჟიურიში. სულ ეს არის. ახლა შედეგებს რაც შეეხება, თუკი სახელმწიფოს მიერ დაფინანსებულ პრემიებს გულისხმობ, რა თქმა უნდა გეთანხმები, ეს ნამდვილი სენია (“ავადმყოფობა ეგონათ ბიჭო, პრემია ტანზე გამონაყარი”). “პენ_მარათონზე” ავტორმა თვითონ არ იცის იმ 24 საათში რას დაწერს და ჟიურიმ, ან მითუმეტეს საზოგადოებამ როგორ უნდა გაიგოს ეს წინასწარ. “საბაზე” კი, მოგეხსენება, საბოლოო შედეგების გარკვევამდე ე.წ. “შორთლისტები” ქვეყნდება, სადაც თითო ნომინაციაში ლაურეატობის ოთხი, ხუთი, სამი, ზოგჯერ კი ორი კანდიდატიც კია და ყველა მკითხაობითაა დაკავებული, ამიტომ ბევრი ადვილად გამოიცნობს ხოლმე. აი, როცა ნობელივით გასაიდუმლოებულია ყველაფერი, მიდი და თუ ბიჭი ხარ მაშინ გამოიცანი ლაურეატი. მაგალითად, წელს ვერაფრით წარმოვიდგენდი თუ ჰაროლდ პინტერს მისცემდნენ ნობელის პრემიას, არადა წესით უნდა მევარაუდა, რადგან ორი წლის წინ საკუთარ გაზეთში გადმოვბეჭდე პინტერის მიერ ბუშისა და ბლერის წინააღმდეგ დაწერილი მიმართვა და ის მკაცრი ლექსიც, “გარდიანმა” რომ გამოაქვეყნა.
_ ახლად დაარსებულმა გამომცემლობა ”არეტემ” უკვე რამდენიმე მართლაცდა კარგი წიგნით გაახარა ჩვენი ლიტერატურის მოტრფიალენი და რაკი შენც ამ გამომცემლობის ერთ-ერთი მესვეურთაგანი ხარ, რა სიახლეებს გვპირდებით?
_ სიმართლე ითქვას, ჩვენს ლიტერატურას არცა ჰყავს მოტრფიალე და სამწუხაროდ ქართულ ლიტერატურაში მეტრფე და სატრფო ხშირად ემთხვევა ერთმანეთს. ახალ წიგნებს რაც შეეხება, რომლებსაც “არეტე” შესთავაზებს მკითხველს, პირველ რიგში მიშელ უელბეკის “ელემენტარული ნაწილაკები” მინდა დავასახელო (გიორგი ეკიზაშვილის თარგმანი), თანამედრო ევროპის ალბათ ყველაზე სახელგანთქმული რომანი. ასევე 17 წლის ნიკუშა ანთაძის ბრწყინვალე სადებიუტო წიგნი, ზვიად რატიანის ლექსების კრებული, შარშანდელი ნობელიანტის, ელფრიდე იელინეკის სკანდალური რომანი “საყვარლები” და შენს მიერ თარგმნილი “თურქული გამბიტი”, ბორის აკუნინის ციკლის მეორე რომანი (იმედია შენი წყალობით ამ ციკლს ბოლომდე მივიყვანთ).
_ შენ, როგორც წესი, უახლესი ლიტერატურული პროცესების საქმის კურსში ხარ ყოველთვის და რა სხვაობებს ამჩნევ, როცა მსოფლიოს განვითარებული ქვეყნებისა და ჩვენს თანამედროვე ლიტერატურას ადარებ ხოლმე ერთიმეორეს?
_ კარგად იცი, მწერლობა პენტიუმის პროგრამა არაა და ჩამორჩენილ და განვითარებულ ქვეყნებს შორის სხვაობა პენტიუმ 2_სა და პენტიუმ 5 შორის სხვაობას არ ჰგავს. ისლანდია ყველაზე განვითარებული ქვეყანაა მსოფლიოში, მაგრამ ისლადნიელ მწერალთაგან ერთი სნორი სტურლუსონი ვიცი, მეთორმეტე საუკუნის პოეტი, მეორე კი ჰალდორ ლაქსნესი, ჩვენი დროის მწერალი, ნიგერიას კი, მსოფლიოში ყველაზე კორუმპირებულ და ჩასვრილ ქვეყანას, ჯერ კიდევ დოჩანაშვილი_კეჟერაძის ხანაში ჰყავდა ორი კარგი მწერალი (შოიინკა და აჩებე), ახლა კიდევ რამდენიმე დაემატა, ამოს ტუტუოლა, ბენ ოკრი და ა.შ. ყველაზე მეტად კი უცხოელ ავტორებში შრომისუნარიანობა მხიბლავს და გაბედულება.
_ რა მდგომარეობაა თანამედროვე ქართულ კრიტიკაში და თუ არასახარბიელო, როგორია მისი გამოსწორების გზები?
_ მდგომარეობა აღწერასაც არ ექვემდებარება, გამოსწორების გზებზე საუბარს კი ინტერვიუს სივრცე ნამდვილად არ ეყოფა. უბრალოდ ერთი მინდა ვთქვა, საქართველოში კრიტიკა ძალიან არასწორად ესმით და ამ სიტყვის ქვეშ უფრო ნიჰილისტურ ღლაბუცს მოიაზრებენ, ვიდრე იმას, რასაც მასში პოლ ვალერი და სხვები გულისხმობდნენ. კრიტიკას ისეთივე პასუხისმგებლობა აკისრია და ისევეა ღირებულებების მატარებელი (შესაძლოა უფრო მეტადაც), როგორც ლიტერატურა, მიუხედავად იმისა, რომ იგი ყოველთვის რაღაც ღირებულებებს უპირისპირდება, ყალბ ღირებულებებს, დოქსებს.
_ ამჟამად რა წიგნებს კითხულობ და მათგან რომელი მოგწონს განსაკუთრებით?
_ ახლა ათენეუსის “ბრძენთა ნადიმს” ვკითხულობ. ესაა უზარმაზარი, დაახლოებით ათასორას გვერდიანი წიგნი, რომელიც მართლა უსაზღვრო ჭაა ძველი ლიტერატურის, ისტორიის, სიბრძნის, ლხინისა და დროსტარების მოყვარულთათვის. ქართველი ავტორების ახალი წიგნებიდან ბოლო დროს გიო ახვლედიანის “ვენერას სიზმარი” წავიკითხე, ასევე ნუგზარ შატაიძის, მიშა ანთაძის წიგნები. ვკითხულობ გრიშაშვილის პროზას, ბოლო ორი თვის მანძილზე ყველაზე დიდი უცხოური შთაბეჭდილება დი ბი სი პიერის “Vernon God Little” იყო, წიგნი შარშანდელი ბუკერის ლაურეატია და ამის მიუხედავად, მაინც შედევრია. გადავიკითხე “მკვდარი სულები” (ეს წიგნი ხუთ წელიწადში ერთხელ უნდა წაიკითხოს კაცმა) და კიდევ ერთი_ორი კარგი ფილოლოგის კარგ წიგნს ვუზივარ.
_ რომელიმე უცნობ მწერალზე ან წიგნზე რომ ჩამოვარდება ხოლმე ლაპარაკი და ჯერ არავინ ვიცით, იმ ორ-სამ კაცში, ვისაც უკვე წაკითხული ექნება, შენც გახსენებთ ხოლმე და ახლა ”ჩამჭრელი” შეკითხვა უნდა მოგცე – ნიგერიელი მწერლის, ამოს ტუტუოლას ”პალმის ღვინის ჩამომსხმელი და მისი სიკვდილი. პალმის ღვინის დამყენებელი მკვდრების ქალაქში” – აი, ეს წიგნი თუ წაგიკითხავს, საიდანაც შავი კონტინენტის ბებერი სულები გველაპარაკებიან?
_ დამთხვევაც ესეთი უნდა, ბოლომდე მაინც ჩამეკითხა კითხვები, ავდგებოდი და კოლუმბიის ან რომელიმე უფრო მაზალო ქვეყნის მაგალითს დავიმოწმებდი (აქ, ალბათ, სმაილის დიდი ნიშანი უნდა იყოს). ვაღიარებ, ჩამჭერი, ეგ წიგნი არ წამიკითხავს, მაგრამ რაც მთავარია, “დათრეული” მაქვს და წაკითხვას წინ ვერაფერი დაუდგება.
_ და ბოლოს, როგორია ცხოვრება იმ სამყაროში, რომელსაც ზოგიერთი ბიბლიოთეკას ეძახის?
_ ძალიან ბევრი მტვერია… მაგრამ რას იზამ, ბიბლიოთეკაში მტვერსასრუტს ხომ არ ჩართავ, ტეხავს.

2005, ოქტომბერი

დასახელება: პირადი ბიბლიოთეკა

ავტორი: მალხაზ ხარბედია
კატეგორია: პროზა
გამომცემლობა: არეტე
გამოცემის თარიღი: 2006
გვერდების რაოდენობა: 294
ფასი: 9.00 ლარი
ISBN: 99940-54-16-3
ყდა: რბილი, ლამინირებული
ყდის ზომა: 120X185

ინგილოური ნანა

ინგილოური ნანა

დუშმან ბევრი გყავ, დაი,
საქმეი ბოლო გოქ, დაი,
შენ რუმ გაიზრდები, დაი,
ხანჟალს მოგცემ, დაი,
მამულს მოუარ, დაი,
შემოამაგრ, დაი,
დაი, დაი, დაი, დაი.

ვახტანგ კოტეტიშვილი – ”ხალხური პოეზია”, გვ. 324

კონკურსი ”ახალი ქართული პიესა”

გაზრდილი პრემიების მოლოდინში

“ახალი ქართული პიესის” კონკურსი იწყება
თამარ კიკნაველიძე

24 საათი 18.11.09

ქართველი დრამატურგებისა და მთარგმნელების წასახალისებლად, ყოველწლიურად ტარდება კონკურსი, რომელსაც ტრადიციულად “მიხეილ თუმანიშვილის სახელობის თეატრალური ხელოვნების განვითარების ფონდი” აწყობს. ამის შესახებ გაზეთი “24 საათი” გასულ წელსაც წერდა. რითი გამოირჩევა წლევანდელი კონკურსი? ამის შესახებ ინფორმაცია ზემოთ ნახსენები ფონდის დამფუძნებელმა და პრეზიდენტმა – მანანა ანთაძემ მოგვაწოდა.

მისგან შევიტყვეთ, რომ კონკურსში, სახელწოდებით “ახალი ქართული პიესა”, მონაწილეობის მისაღებად მსურველებმა პიესები (1 ელექტრონული ვერსია და 3 ნაბეჭდი ეგზემპლარი) 2009 წლის 20 დეკემბრიდან 30 დეკემბრამდე უნდა წარმოადგინონ. ეს პირობები კარგად არის ცნობილი მათთვის, რომლებიც მასში სისტემატურად მონაწილეობენ. მათ გასაგონად უნდა ითქვას, რომ წლევანდელი კონკურსი სიახლეებით გამოირჩევა და ყურადღებას ამაზე გავამახვილებთ.

თეატრალური ხელოვნების განვითარების ფონდი წელიწადში, როგორც წესი, ორ კონკურს აწყობს, ერთია “ახალი ქართული პიესა”, ხოლო მეორე – “საუკეთესო თარგმანი”, რომელიც თანამედროვე უცხოენოვანი დრამატურგიის ნიმუშების ქართულად თარგმნას ითვალისწინებს. უკანასკნელად “ახალი ქართული პიესის” კონკურსი ჩატარდა და ახლა მეორეს, ანუ “საუკეთესო თარგმანის” ჯერი იყო, მაგრამ უსახსრობის მიზეზით მისი ორგანიზება ვერ მოხერხდა. “სამაგიეროდ უფრო მასშტაბური იქნება ქართული პიესების კონკურსი, რომელიც საქართველოს კულტურის, ძეგლთა დაცვისა და სპორტის სამინისტროს მხარდაჭერითა და სამხრეთ კავკასიაში ბრიტანეთის საბჭოს (დირექტორი პოლ დაბლდეი) დახმარების ხორციელდება”, – გვითხრა მანანა ანთაძემ. მისგანვე შევიტყვეთ, რომ ამჯერად კონკურსანტების ვინაობა ანონიმური აღარ იქნება და ჟიურის გარდა, რომლის შემადგენლობაც ჯერჯერობით დაუზუსტებელია, პიესები დაიგზავნება ყველა თეატრში, რომლებიც ნამუშევრებს ათბალიანი სისტემით შეაფასებენ. ამასთან დაკავშირებით, მანანა ანთაძეს ვკითხეთ, თუ რატომ დაირღვა კონკურსანტთა ანონიმურობა და პიესების შეფასების პროცესს მასში თეატრების ჩართვა ხომ არ გაართულებდა, რაზეც მან გვიპასუხა: “ის ანონიმური აღარ იქნება, რადგანაც, ვფიქრობ, დადგა დრო, როდესაც ერთმანეთს უნდა ვენდოთ. ამას გარდა, ვიცი, რომ რეჟისორები და თეატრების წარმომადგენლები აქტიურად ეცნობიან იმ პიესებს, რომლებსაც ქართველი დრამატურგები ქმნიან, ამიტომაც გადავწყვიტე, რომ მათთვის საკონკურსო ნამუშევრები დამეგზავნა და შეფასების უფლებაც მიმეცა. ახალ პიესებს სახალხო თეატერებსაც კი დავუგზავნი, დანარჩენი უკვე მათი საქმეა… მინდა, რომ ამ პროცესში ჩაერთონ დაწესებულებები, რომლებშიც ეს ნაწარმოებები უნდა დაიდგას”.

ავტორებმა პიესებს, ვინაობასთან ერთად, საკონტაქტო ტელეფონებიც უნდა დაურთონ. პიესების რაოდენობა შეზღუდული არ არის. პირობა, რომლის დაცვას კონკურსის ორგანიზატორები ხაზგასმით მოითხოვენ, არის ის, რომ პიესა უნდა იყოს სრულიად ახალი, გამოუქვეყნებელი და დაუდგმელი!

წლევანდელ კონკურსში ფულადი პრემიებიც მაღალი იქნება. რამდენი ერგებათ გამარჯვებულებს? პირველი პრემიის მფლობელი მიიღებს 3000 ლარს, მეორე პრემიის – 2000 ლარს, ხოლო მესამე პრემიის – 1000 ლარს. დაჯილდოება გაიმართება თებერვლის ბოლოს, ჩატარდება, უკვე ტრადიციად ქცეული, “პიესების კითხვა”, გამარჯვებული ნამუშევრები კი დაიდგმება. ამასთან, შევიტყვეთ, რომ წლევანდელი კონკურსი ნაწილია დიდი პროექტისა, რომელსაც თუმანიშვილის ფონდი ბრიტანეთის ერთ-ერთ უმნიშვნელოვანეს თეატრ Royal Court-თან ერთად განახორციელებს. საქართველოში, სავარაუდოდ, 2010 წლის მარტში ჩამოვა Royal Court-ის უცხოეთთან ურთიერთობის დეპარტამენტის ხელმძღვანელი, ქ-ნი ელიზ დოჯსონი, რომელიც მსოფლიოს 35 ქვეყანასთან თანამშრომლობს.

“ჩვენი თანამშრომლობა ქართული დრამატურგიის საერთაშორისო ბიოგრაფიის დასაწყისად მესახება და აქამდე, თუ ეს ცალკეულ შემთხვევებში, ან კერძო ინიციატივების შედეგად ხდებოდა, ახლა იმედია სისტემატურ ხასიათს მიიღებს და პროფესიულ დონეზე თარგმნილ დრამატურგიასაც მოგვცემს. ეს კი ხელს შეუწყობს ეროვნული დრამატურგიის განვითარებას, რომლის გარეშეც ქართული თეატრის არსებობა წარმოუდგენელია”, – გვითხრა მანანა ანთაძემ, რომელიც კონკურსანტებისგან პიესებს თუმანიშვილის სახელობის კინომსახიობთა თეატრში (მისამართი: აღმაშენებლის 164) ელის.

გადმოტანილია აქედან.

მე მომწონს, თეატრებსაც რომ უნდა დაურიგონ და ავტორებიც არ უნდა დაიმალოს – მაინც ყველამ იცის ხოლმე მათი ვინაობა…

მალხაზიანთა ეპიტაფიები, სევდა

ივანე ანდრონიკაშვილის საფლავის ლოდი.

Здiъсь покоится тiъло Генерала отъ Кавалерiи, Князя Ивана Малхазовича Андроникова, умершаго 20-го сентября 1868 года, на 72-мъ году жизни. Памятник сей положила невеста его Варвара Мерабовна.

აქა განისუჱნებს გუამი გენერლის-ოტ-კავალერისა, თავადის იოანე მალხაზის ძის ანდრონიკაშვილისა, გარდაცვალებულისა 20-სა სენტენბერსა 1868-სა წელსა, ცხოვრებისა თჳსისა მე-72-სა წელსა. ნიში ესე უქმნა სძალმან მის მან ბარბარე მერაბის ასულმან.

არჩილ ანდრონიკაშვილის საფლავის ლოდი.

Здiъсь покоится тiъло Штабсь Ротмистра, Князя Арчила Ивановича Андроникова. Умершаго 20-го октября 1863-го годаб на 30-мь году жизни. Памятник сей положила Супруга его Варвара Мерабовна.

აქა განისუჱნებს გუამი შტაბს როტმისტრის, თავადის არჩილ იოანეს ძის ანდრონიკაშვილისა, გარდაცვალებულისა 20-სა ოკტომბერს, 1863-სა წელსა, მე-30-სა წელსა თჳსისა ცხოვრებისასა.
ნისი ესე უქმნა სძალმან მისმან ბარბარე მერაბის ასულმან.

ეს ორი, უწარწერო საფლავი კერძოდ რომელი ანდრონიკაშვილისაა, არავინ იცის. ზოგადად კი ამბობენ იქაურები, რომ პატარა ბავშვებისააო და იმათ საფლავის ქვებს მალხაზიანები (მალხაზ ანდრონიკაშვილის ჩამომავლები) წარწერებს არ უკეთებდნენ, თურმე…

ვინ იცის, იქნებ ამ ორი უწარწერო ლოდიდან რომელიმეს ქვეშ წევს ქვემოთ დამოწმებულ განცხადებაში დასახელებული პიროვნება…

გაზეთი ”საქართველო”, ორშაბათი, 1917 წლის მაისის 24, # 109

კვირას, მაისის 28, სოფელ ქოდალოში (სიღნაღის მაზრაში) გადახდილ იქნება წლის წირვა და პანაშვიდი გარდაცვალებულ ბრძოლის ველზე საყვარელ და დაუვიწყარ შვილის და ძმისა დრაგუნის ნიჟეგოროდსკის პოლკისა, პრაპორშჩიკ თავ. ივანე მალხაზის ძის ანდრონიკაშვილის სულის მოსახსენებლად, რასაც გულითადი მწუხარებით აუწყებენ ნათესავთ და ნაცნობთ მშობლები, ეკატერინე დიმიტრის ასული და მალხაზ არჩილის ძე ანდრონიკაშვილები, დები, სიძე და ძმა. წირვა დაიწყება დილის 10 საათზე. პანაშვიდი 12 საათზე.

სევდა სადღააო, ვინმე თუ იკითხავს, ეგრე ვეტყოდი:
მე ამ ნათალ ლოდებთან ხშირად ვმჯდარვარ ბოლო ოცდაათი წლის განმავლობაში და ვატყობ, რომ წარწერები ნელ-ნელა ნადგურდება ქარ-წვიმისაგან და ყინვისაგან…
ჟამმა ხომ დანდობა არ იცის – მიდის, მიექანება მომავლისკენ და, რასაც შეეხება, ყველას და ყველაფერს წარმავლად აქცევს… აი, ეგეთ საფლავის ქვებსაც – ხომ ხედავთ, შუაზე როგორ გადაუხლეჩია ერთი მათგანი…